Фрагменты ЮА-симфонии: Негодующее поколение

[rositsa]

Негодующее поколение

Чувство протеста зреет в человеке смолоду. Зинзи Мандела рано начала сочинять стихи. У каждого поэта или писателя свои побудительные мотивы к творчеству, присущий ему особый настрои мыслей и впечатлений. Очень многое определяют обстоятельства личной жизни. Поэтические строки маленькой Зинзи, по ее собственному признанию, были рождены ощущением несправедливости окружающего мира, горькой обидой за униженное существование «в краю безысходного отчаяния». Дети острей реагируют на оскорбления, равно как на лицемерие и обман. Их неискушенная душа восстает против лжи. Общество расовой ненависти, позволяющее глумиться над самыми сокровенными чувствами и мыслями человека, ведет к душевному опустошению. Извечный жизненный вопрос: «Почему?» – остается безответным. В стихотворении Зинзи «Детство» предстает открытая детская душа, остро ранимая бездушной системой.


В детстве видела я белого юношу,
Развалившегося в собственном авто.
И никогда не могла я понять,
Почему с далекой трущобной окраины
Мне добираться до центра пешком,
Он же, живущий в центре, носится на роскошной машине.

В детстве видела я
Красивый необитаемый особняк.
II никогда не могла я понять,
Почему должны мы ютиться
В тесной и мрачной, как хлев, лачуге.

В детстве видела я
Чистую и широкую магистраль.
И никогда не могла я понять,
Почему нашим грязным и сдавленным улочкам
Суждено оставаться в забвении.

– Апартеид уготовил ужасные условия для детей: распад семьи, нищету, голод, отсутствие крыши над головой, перенаселенные дома. Дети, не успевающие вкусить радости бытия, легко попадают в сети проникнутой расизмом системы правоохранения. Чувство протеста словно проникает в них с первым вздохом. 8 из 10 детей, попавших под стражу, подвергаются физическим и психическим издевательствам, – бесстрастным голосом рассказывала директор Общества защиты детства в Пайнстауне Присилла Маккей.

От голода и болезнен в стране умирает каждый второй ребенок. Показатель детской смертности среди темнокожего населения в 31 раз выше, чем у белых. Дети вынуждены просить подаяние в «белых» районах, копаться в баках для мусора, выискивая там объедки. Бывает, что школьники, чтобы утолить голод, жуют бумагу.

В Южной Африке широко практикуется принудительный труд. На производстве, в сфере обслуживания, на фермах белых хозяев нередко бесплатно или за несколько рандов в месяц в рабских условиях полный рабочий день трудятся тысячи малолетних. Только на фермах страны занято более 60 тысяч детей и подростков в возрасте 8-14 лет. Власти для отвода глаз приняли «закон о труде для африканцев», запрещающий использовать труд не достигших 18 лет. На деле же в тайном циркуляре местным судебным инстанциям вменяется привлекать детей к «полезному для государства труду».

Дети в моей стране рождаются стариками,
С привкусом страха
В изголодавшихся ртах.
Дети в нашей стране рождаются стариками,
Знакомыми с болью от голода и призраком смерти
Еще до вступления в жизнь.

Это – точное психологическое наблюдение поэта Ли Септембера в стихотворении «Дети моей страны». Когда встречаешься с 8-9-летннми южноафриканцами, невольно поражаешься зрелости их суждений, меткости политического видения. Этих мальчиков и девочек учит и организовывает сама жизнь. Они очень быстро познают важность таких ценностей, как труд и свобода.

Многим из них, подобно Зинзи Мандела, не хватает в жизни родительской ласки. Их отцы и матери гибнут в борьбе, томятся в тюрьмах за свои антирасистские демократические убеждения. Чувство осиротелости, вызванное ранним опытом семейного и социального отчуждения, сызмала укореняется в характере южноафриканского подростка.

...Пыльная проселочная дорога близ границы с Ботсваной ведет из деревни Раматламба в школу. В разгар знойного дня, наполненного стрекотом насекомых, бредут домой босоногие ученики. Их легко узнать по черной форме для девочек и бежевой – для мальчиков. Эта реликвия строго регламентированного колониального правления англосаксов контрастирует со скудным пейзажем африканской глубинки.

Школа осталась позади. Это несколько низкорослых построек, огораживающих просторный школьный двор, где каждый шаг-шлепок вздымает облачко красноватой пыли. Здесь не только земля, но и все остальное красного цвета: воздух, пропитанный пылью, крыши из гофрированного железа, подоконники окон без стекол, полузасохший кустарник, ноги малышей.

Моизу 23 года. Он преподает в этой школе, не имея диплома, подобно 8 из 10 чернокожих преподавателей, которые не получили степени бакалавра. На столе у него – огромная кипа тетрадей.

– Нужно проверить тетради из 2 классов по 60 учеников в каждом, – вздыхает Моиз, сопровождая свои слова жестом, который, видимо, означает, что есть предел выполнимому. Но вот он уже и улыбается: истый африканец никогда не впадает в уныние.– И так каждый день. В среднем в нашей стране на 50 чернокожих учеников не приходится и 1 учителя. У белых же 1 учитель занимается с 20 учениками. Я тут как-то посмотрел статистику: оказывается, в среднем ним лишь 6 африканских детей из 100 продолжают учебу по окончании начальной школы. У большинства семей нет денег, чтобы платить за обучение и книги. В деревнях даже взрослые еле-еле находят работу, а ребенок, который бросает школу, обычно батрачит у белого фермера, помогая семье заработать на пропитание. Мысль о том, как выжить, неотвязно гонится за нами. Но тяга к знаниям необыкновенна. Как правило, ученики приходят в школу за много километров.

Часто уроки проводятся в сараях или просто на площади, под деревом. В Педди (бантустан Сискей) сердобольный пастор временно отдает под школу здание методистской церкви. С понедельника до пятницы под крестом вешают черную школьную доску, и церковные скамейки приобретают светское назначение.

Образование, которое дают маленьким южноафриканцам, выглядит весьма курьезным. Учебная программа, составленная белыми учеными мужами, целенаправленно прививает детям чувство расовой неполноценности. Школьники должны, например, знать все об истории колонизации Южной Африки, о «Великом треке», («Наши предки галлы – французская колониальная классика. – Р.) но им ничего не рассказывают о жизни и культуре их собственных предков до прибытия первых португальских и голландских поселенцев в район нынешней Капской провинции, а если и упоминают, скажем, о предводителе зулусов Чаке или другом африканском вожде, то лишь как о деспоте и губителе. «Героев у кафров не было и быть не может, – презрительно высказался однажды Терр Бланш. – История ЮАР окрашена в один цвет – белый цвет правящего меньшинства».

Южноафриканка Джессика Шерман сочинила песню «Что ты учил сегодня в школе?», которую школьники сегодня распевают в любой деревне, в любом городском квартале.

Что ты узнал сегодня в школе,
Мое дорогое дитя?

Нас учили, что на свете нет лучше Запада,
Что богатство и бедность будут всегда,
Что правым бывает богатый,
А не ты и не я.
Что во всем этом и есть наша свобода.

Так что учил ты сегодня в школе,
Мое дорогое дитя?

Мы узнали, что слезоточивый газ выедает глаза,
Как больно рвут тело полицейские псы,
Как дубинки ломают нам кости.
Мы узнали, что правым бывает богатый,
А не ты и не я,
Что черный всегда виноватый.
Мы учились сражаться за себя и тебя...

Дети стихийно восстают против повседневной школьной рутины: против долбежки славословий в адрес белых благодетелей, против обязательного изучения языка африкаанс, против позорных телесных наказаний. Удары тростью не запрещены учебной программой и часто применяются учителями в наказание за плохо выученные уроки или проступки.

«Нам не нужно воспитание безмолвных рабов из рожденных свободными. Нам не нужен над мыслями палочный контроль». Эти слова из песни ансамбля «Пинк Флойд» стали гимном массового бойкота занятий – формы детского протеста. Они неизменно звучат на демонстрациях и собраниях в школьных дворах, названных «дворами Нельсона Манделы». Правительственная комиссия по делам цензуры запретила эту песню и изъяла из магазинов диск «Стены», в который она включена. Но, будем откровенны, «крамольные» слова «Пинк Флойд» не передают даже в малой степени негодования и мятежных настроений юных чернокожих. Их вызов школе расистского образца направлен не только и не столько на отрицание учебы как таковой. Костры из учебников, в которых проповедуется «расовая неполноценность» африканцев, – это сознательная церемония, символизирующая отказ угнетенных и обездоленных смириться с узаконенным рабством, это требование создать новые, более объективные книги.

– В районе Кейптауна бастующие подростки и поддерживающие их учителя попытались заменить официальную учебную программу своей собственной, – рассказал нам член Национального исполкома АНК Джеймс Стюарт. – Наиболее активные ученики старших классов заняли место бывших преподавателей, подчинявшихся указаниям расистов.

– Только таким путем мы открыли, что зулусы не только угоняли чужой скот, но и полезно трудились, отстаивали свою свободу, – иронизировал один школьник.

– По утрам после общего сбора мы разбивались на небольшие группы, делали фотокопии поэм Пабло Неруды и заучивали их наизусть. Мы заявляем: «Нет подзаборному, ублюдочному образованию! Образование на службу большинства!»

Таким образом, школьники сами пытаются заложить основы новой, народной школы. История Африки, борьба народов за независимость, вехи деятельности АНК стали главными темами импровизированных уроков.

– В нашем колледже мы заблаговременно готовились к нападению полиции или солдат, – рассказывает учащийся по имени Джордж. – Мы ждали их, чтобы отпор. Это дошло до властей, и они решили «временно» закрыть нашу и другие школы Кейптауна. Потом в качестве учителей стали направлять белых солдат и полицейских. Представьте себе громилу эдак метра под два, который, положив автомат рядом с классным журналом, вот-вот наградит тебя зуботычиной

Юность Соуэто полна решимости осуществить политические перемены в стране любой ценой. 17-летний Тебого заканчивал среднюю школу в Диепклоофе близ Йоханнесбурга.

– Я не принадлежу к какой-нибудь организации, но верю в неизбежность всенародного взрыва и суда над теми, кто препятствует прогрессу нашей борьбы. Изменники и полицейские фискалы заслуживают того, чтобы быть сожженными заживо. Нечего жалеть тех, кто срывает кампанию бойкота магазинов белых. – На его лице мелькает брезгливое выражение.

Тебого высказывает общее настроение черной молодежи – независимо от того, организованна она или нет. Чаша народного терпения переполнена, а отсюда порой экстремизм в методах и действиях. С 09.1984 доносчиков и предателей стали карать казнью через «ожерелье»: на шею обреченного надевается наполненная бензином автопокрышка и поджигается. Молодые люди оправдывают это подчас ссылками на вековые обычаи.

Дело в том, что огонь – одно из древних средств вершения правосудия у коса, зулусов, сото и других народностей Южной Африки. По поверьям, это самая позорная, а потому и страшная смерть. Сожжение означает уничтожение личности, полное забвение, а африканцы верят в вечность бытия, переход к загробному существованию. Огонь поглощает бесследно всех нечистых и прогнивших. Вспоминают случай в Стинбоке близ Коматипурта, когда в костер были брошены 2 женщины, обвиненные в колдовстве. «Ожерелье» быстро взяла на вооружение полиция для маскировки собственных расправ над народными вожаками. АНК призвал молодежь отказаться от такого способа действий.

– Я бойкотирую нашу школу, – продолжает Тебого. – Быть может, отказ от грамотности выглядитстранным. Но что делать в наших условиях? Как избавиться от системы «образования банту»? Я просидел за партой столько лет, но не уверен, что могу правильно составить предложение на английском языке.

Он действительно изъясняется на ломаном английском. По ходу разговора тональность аргументации повышается:

– Тяжелые условия и лишения в школах – не главное, – образно жестикулируя, говорит Тебого. – Суть нашего протеста в том, что мы жаждем свободы. Только она положит конец нашим мукам. Я не являюсь высокообразованным человеком, чтобы растолковать смысл таких слов, как сегрегация или интеграция. Но никто лучше меня не сможет объяснить страдания, которые мне и моим сверстникам пришлось испытать в детстве.

Тебого внимательно слушают семеро его товарищей.

– Вы недовольны тем, что вас, африканское большинство, отчуждают от власти. А что же тогда означает включение черных советников в городские муниципалитеты? В Претории это называют демократией, утверждают, что не так уж все безысходно и что вот он – путь решения кризиса, – звучит вопрос журналиста.

Все семеро вмиг взрываются от возмущения.

– Советники! Это же продажные твари! Прихвостни! Марионетки несчастные! – восклицает один из них, Вуси. – Им бы каждому по ожерелью!

Вуси 18 лет, а он уже изведал «сладость» сна на каменном полу в тюрьме Диепклооф.

– У нас просто нет никакого выхода. Мы вынуждены браться за оружие, – добавляет он, а его глаза воинственно сверкают. – Когда тебе 12 лет и ты живешь в африканском поселке, в обстановке полицейского террора, трудно удерживаться от энергичного сопротивления насилию, а еще трудней прекратить бороться.

Вот такие житейские зрелые мысли у еще только вступающего в жизнь юноши.

Улица преподала подросткам урок насилия и отчаяния, воспитала их в духе непримиримости, – метко уловил психологическую атмосферу в африканских районах обозреватель французского журнала «Эвенман дю жеди Сильвэн Дуанель.

– Да, у наших детей нет детства, – сказал нам член Национального исполкома АНК Табо Мбеки. – Они, как в сказке, будто по мановению волшебного жезла истории, становятся взрослыми. И в крайностях их поведения нужно винить свирепствующий у нас режим

Если небелого южноафриканца спросить о его детстве, он поначалу задумается, затем почти наверняка начнет рассказывать не о друзьях и забавах, а об эпизодах, так или иначе связанных с противостоянием существующей системе. В ответ на такой вопрос Зинзн
продекламировала собственные стихотворные строки:

Я вспоминаю дом такой далекий.
Но нет моста, ведущего к нему.
Нас окружает скользкий мир препятствий,
И нет конца желанного ему.

Образ врага в лице расиста-угнетателя настолько ненавистен, что дети, вопреки строго соблюдаемой во всех других случаях традиции, действуют, не советуясь с родителями, как это было, например, в Coyэто, – рассказывала нам позже Винни Мандела. – Они тогда сами решили устроить мирную демонстрацию, договорились прийти на нее в школьной форме. Прикрываясь от пуль крышками мусорных баков, они шли вперед. У полицейских были собаки, дубинки, слезоточивый газ, но они трусливо стали стрелять в безоружных детей. Нет печальнее зрелища, чем видеть умирающего ребенка, изрешеченного пулями.

4-летняя Мита Нгобени из Аттериджвиля была ранена в голову солдатом спецнаряда, посланного этот африканский поселок, согласно официальному сообщению, с целью «обеспечить мир и спокойствие». А через несколько часов в больнице «Барагванат» скончался 3-летний Филипп Дламини, пока хирурги извлекали из его тела полицейскую пулю. 14-летняя Маки Лекгвета была убита в Кагисо прямо в школе св. Петра. Сначала ей проломили череп баллоном со слезоточивым газом, потом добили выстрелами в лицо и туловище.

Детей арестовывают, убивают по малейшему поводу и даже без повода, просто ради забавы. Специально для них построены тюрьмы, созданы концлагеря, называемые лагерями перевоспитания.

Один из адвокатов семьи умерщвленного в застенках молодежного деятеля Стива Бико рассказал так случай. Молодой африканец написал антирасистское стихотворение и послал его по почте 17-летней подруге. Власти, перлюстрировав письмо, сочли его содержание нарушением закона о борьбе с терроризмом. Юноше дали 5 лет тюрьмы. Не помогли никакие ссылки на то, что в приличном обществе не принято читать чужих писем.

В 02.1986 8-летнего Амоса Кубеку, обвиненного в «запугивании полиции», суд в Мидделбурге отказался выдать родителям под залог. Мальчика арестовали по пути из школы. Отец, вернувшийся в сумерки с работы, сразу отправился в полицейский участок. Мальчик был невменяем, горько плакал, однако там сказали: «Пусть юный кафр узнает в камере, чем фунт лиха». На следующее утро в суде Амос рыдал, на лбу у него был огромный синяк. Дело было передано на дальнейшее расследование. Полицейский комиссар, ухмыльнувшись, «утешил» расстроенных родителей: «Вы же видите, что с ним обращаются еще по-джентльменски».

Специально для уличных сражений в ЮАР сконструировали бронемашину, которую в народе коротко зовут «гиппо» («гиппопотам»). Ее трудно заминировать, поскольку она имеет выпуклое днище, и взрыв как бы «обтекает» его. Благодаря мощным колесам может преодолевать небольшие препятствия. Бронированные, выступающие борта предохраняют солдат и полицейских от стрелкового оружия.

В Дэвейтоне 14-летний Джозеф и его друзья играли площадке в футбол. Неожиданно подъехали солдаты на «гиппо». Высыпав на площадку, они схватили ребят и увезли в армейский лагерь. Там Джозефу стали показывать фотографии детей, и когда он кого-то не опознавал, солдат заламывал ему руку за спину и прижигал зажигалкой запястье. В течение недели мальчика подвергали пытке электрошоком, на 9-й день перевели в тюрьму и только еще через 13 дней выпустили.

Меньше повезло 11-летнему Фэни Гудуке из Александры, который провел в тюрьме 6 месяцев страха и мучений. Возвращаясь домой из школы, он увидел солдата. Фэни хотел бежать, но вовремя вспомнил, о чем его однажды предупреждал друг: «Полицейские стреляют в бегущих людей». Мальчик остановился, прижался к стене, затаив дыхание.

«Но солдат все-таки меня заметил, посадил в «гиппо» и отвез в полицейский участок, – рассказывал Фэни. – Допрашивавшие требовали признаться в том, чего не делал. «Ты неплохой парень. Скажи, что бросался камнями в нас», – уговаривал один из них. Я сказал, что ничего подобного не было. «Тогда мы будем бить тебя, пока не выложишь всей правды». Белые и черные полицейские избивали дубинками и кулаками, пинали ботинками. Мне выбили зубы, челюсть болела, развороченные губы распухли. Потом меня перевели в тюрьму, где посадили в одной камере с дюжиной взрослых. Я думаю, это были автомобильные воры. Они пытались бить меня палками, силой сделали татуировку на теле. После освобождения с Фэни случилось нервное расстройство.

02.09.1986 в Золони, в 150 км восточнее Кейптауна, состоялся суд над 14 юными африканцами. Подсудимые в возрасте от 13 до 17 лет были приговорены к 7-8 годам тюремного заключения. Измученные подростки с изможденными, недетски серьезными лицами, склонив головы, слушали, как судья расхваливал чрезвычайное положение и «милосердие» властей. У 15-летнего мальчика журналисты, сидевшие в передних рядах, насчитали на лице 7 порезов.

11-летний Бонгаии Кесва был убит, когда белые люди открыли в Соуэто огонь по певшим и плясавшим детям. Одна пуля пробила Бонгани сердце, другая – голову. Трое его сверстников были ранены. Когда одного из убийц спросили, почему он стрелял, последовал ответ: «Нам показалось подозрительным веселье юных кафров».

Страдания детей трудно описать. Их избивают стержнями, обмотанными электрической проволокой, выворачивают ступни. Допрашиваемого заставляют стоять нагим, держа над собой стул, и стоит ему шевельнуться, как его хлещут бичом.

Один 14-летний мальчик рассказал, как в тюрьме ему приказали надеть на шею велосипедную покрышку, которая была набита бумагой, смоченной бензином. Затем предложили сделать выбор: либо он признается в связях с партизанами АНК. либо сам зажжет спичку и поднесет ее к покрышке.

«Я шел по улице Coyэто, когда рядом с визгом притормозил полицейский фургон. Ни слова не говоря, полицейские затолкали меня в кузов и стали бить. Пока машина кружила по улицам, один из палачей приложил к моим пальцам электрод и включил генератор...» Это рассказал корреспонденту английской телекомпании Би-би-си 16-летний Тревор Макхоба, которого схватили лишь за то, что на его майке был портрет Нельсона Манделы, Через несколько часов полуживой подросток был доставлен в больницу, где врачи констатировали «сильные ожоги и тяжелейший нервный шок». Другого подростка, также забранного на улице, доставил в полицейский участок и там замучили до смерти. Власти заявили, что он якобы «покончил самоубийством».

Священник методистском церкви Поль Верэн называет страдания детей в Южной Африке «невообразимыми»:

– Многие при виде бронемашин разбегаются кто куда в безумном страхе быть убитыми или искалеченными. Родители жалуются на то, что их сыновья и дочери возбуждены, их мучают во сне кошмары. Когда напишут книги об истории освободительной борьбы, на каждой странице будет упоминание об участии в ней детей и цене, заплаченной ими.

Президент британского Движения против апартеида архиепископ Тревор Хадлстон установил, что только 09.06.1987 более 10 000 детей находились в заключении без суда:

– Детей бьют прикладами, душат нейлоновыми мешками, подвешивают к потолку на цепях, прикрепленных к кистям рук, а потом крутят вокруг их вокруг собственной оси. Эту пытку ее «изобретатели» назвали «вертолет». Психологи и психиатры, к которым обращаются дети в ЮАР, заметили, что малолетние пациенты страдают вспыльчивостью, депрессией и паранойей, а также склонны к антиобщественному поведению, – рассказывал английский священнослужитель.

В Хараре нам удалось побеседовать с генеральным секретарем Южноафриканского совета церквей Фрэнком Чикане. Он осудил систему апартеида, которая, по его словам, подобно вампиру, питается мучениями и кровью не только взрослых, но и детей.

– Давайте скажем правду и только правду, – заметил Чикане. – Взрослых, которые отказываются освободить ребенка под залог, потому что, по их убеждению, малолетние представляют угрозу для безопасности государства, нельзя назвать нормальными людьми, а с режимом, который они таким путем оберегают, явно происходит неладное. Детям Южной Африки, особенно черным, отказывают в праве быть детьми. Условия нашей страны невольно заставляют их взрослеть раньше времени.

Одним из обличителей вывернутой наизнанку морали, которую исповедуют на Западе, является архиепископ Кейптауна Десмонд Туту. Осуждая США и их союзников за отказ ввести всеобъемлющие обязательные санкции против ЮАР, он как-то сказал:

– Когда говорят о том, как много детей находится иле под арестом, я поражаюсь молчанию Запада. Там не возмущаются, потому что это – чернокожие дети. Если бы это были дети белых, то я сомневаюсь, чтобы или Белый дом, госпожа Маргарет Тэтчер и федеральный канцлер ФРГ Гельмут Коль молчали, как они поступит сейчас.

...16-летний президент Совета учащихся и студентов Тембисы Бурас Нхалати в момент ареста скрывался у знакомых. Его и других активистов молодежного движеиия упорно искала полиция. 08.10.1986 под конвоем окровавленного Бураса вывели из дома на виду у всех и «в назидание другим» избили кулаками и прикладами.

– Так будет с каждым высоко возомнившим о себе кафром, – процедил сквозь зубы один из «блюстителей порядка», вытирая приклад от крови.

Затем обессиленного юношу бросили в фургон, где находились еще 12 задержанных. Их привезли в полицейский участок. Перед тем как ввести внутрь помещения, арестованных продержали под дождем. Затем начался допрос за допросом. Спрашивали о плакатах листовках запрещенных организаций.

– Я отказался отвечать, – рассказывал нам Бурас. – Меня били 5 часов подряд палками, дубинками, чем попало. Мне не разрешали спать, держали стоя. Затем приложили к кандалам электроды и начали подавать короткие разряды тока. Я решил, что лучше умру, чем отвечу мучителям. На второй день меня раздели донага, затем натянули глухой резиновый костюм с ног до головы, прекратив доступ воздуха к телу. В рот воткнули кляп, чтобы я не кричал. Мне адски хватало воздуха. Они опять включили ток. Меня трясло. Я ничего не мог видеть. Глаза застилала сплошь матовая пелена. Но я отвечал молчанием на их вопрос. Эта процедура повторялась раз за разом. Потом меня, нагого, втолкнули в холодильную камеру.

Через некоторое время Бураса вновь привели на допрос, поставили спиной к столбу, крепко привязали к нему ноги, руки и голову. Палачи направили в лицо свет яркой лампы.

– Я чувствовал, что теряю сознание. Голова кружилась, в глазах все плыло. Меня опять и опять били, на теле остались шрамы от побоев. Не добившись ничего и на этот раз, они отвезли меня в тюрьму Мадупо. Мне дали приложить к лицу лед, никакого лечения не было. 3 месяца провел в тюрьме, из них 2 недели в карцере. Обвинений мне так и не предъявили, суда также не было. Да и за что можно было меня судить? После освобождения мне приказали ежедневно являться в полицию в 7 утра и в 7 вечера, но я предпочел скрыться, потому что в таких случаях вскоре после освобождения обычно следует убийство «при неясных обстоятельствах». В подполье я провел пять месяцев, а потом бежал за границу.

С Бурасом мы встретились в Хараре на между родной конференции о положении детей, репрессиях и законах в условиях апартеида в Южной Африке.

– Мламбо мни? – приветствовал он нас.

На коса это одновременно звучит как вопрос: «С кой вы реки?» Река в понятиях жителей Южной Африки не только воспринимается как источник живительной влаги (там много места занимают засушливая саванна и пустыни), но и играет особую роль в их культуре, религии и морали. Мы знали смысл приветствия, но ответили на него буквально:

– С Волги.

Русские, – обрадовался он. – Вы – наши самые дорогие друзья. Буры пытаются скрыть правду о вашей стране. У нас запрещены советские книги. Но мы знаем о революции Ленина, о Пушкине и Толстом, (Почему запрещают Пушкина – я понимаю. Но с какого бодуна буры должны скрывать Толстого? – Р.). Ну... о подвигах русских людей. Мы тоже боремся у себя с фашизмом, вдохновляясь подвигом людей, сокрушивших Волге Гитлера.

– Каковы твои планы на будущее? – спросили мы его по окончании конференции, где он выступал в качестве одного из многочисленных свидетелей варварства расистов.

– Закончу школу и вернусь домой. Буду продолжать борьбу до победного конца. Для моих сверстников лозунг «Свобода или смерть!» не пустые слова. В нем смысл нашей жизни. Мы должны обрести свободу и готовы ради нее умереть.

Понятие свободы рано проникает в сознание южноафриканских детей. Оно входит незаметно, порой неосознанно, но накрепко и навсегда. Выкристаллизовывание всепоглощающего чувства в детской душе очень тонко передает стихотворение Зинзи Мандела:

Песня, которую поет жизнь, –
Это игрушка, которой забавляются дети.
Это новая мелодия на ржавой гитаре,
Доносящаяся до твоих ушей.
Гипнотизирующая твой ум,
Вырастающая из живительной силы твоей крови
В привязанность, подобную любви...

В Южной Африке недавно вышла книга о жизни в черных поселках. «Когда я вырасту, – пишет в приводимом там сочинении 8-летний школьник, – у меня будет жена, двое детей – мальчик и девочка, две собаки и, конечно, свобода». В детском миросозерцании свобода ассоциируется с тем, без чего никак не обойтись, в свободе – все надежды детей на грядущее.

«Мы сокрушим!», «Власть народу!» – поднимают при встрече вверх сжатый кулак дети африканских поселков. Это слово стало паролем тех, кто намерен навечно порвать с рабским, страдальческим прошлым.