(no subject)

[rositsa]

Вот ещё из Лейдер: http://www.livejournal.com/users/leider/2004/08/15/.
Сама ли она написала или прочитала где-то, но - хорошо по содержанию и приятно по форме.

Илье вдогонку. Отходная славной Порте

Илинден, праздник македонский, мне совсем не мил, то есть Илью прославить рада, и за Обломовых здоровье поднять бокал, и об остывших реках пожалеть, но македонских революционеров не люблю.

В 1903 точно на Ильин день в Крушево вспыхнуло антитурецкое восстание, Крушевская республика не протянула и месяца, но история для ВМОРО только начиналась, грозой всех кралевин окружных им быть еще долго после этого, Санданского, последователя их, воспоют в песнях змеистых, соберется АСНОМ на памятное заседание (тоже, кстати, на Илью) македонскую государственность зачинать. О кончине Порты Блистательной сожалею на Илинден, от этого удара она так и не оправилась. Закачавшуюся империю добьют младотурки, все сплошь уроженцы Эгейской Македонии, одуревшие от роскоши Салоник (Солуна) и хмеля местных революций. ВМОРО проложили дорогу на Балканы 2 страшным европейским болезням - дроблению и ненависти.

Молоденькие балканисты часто ошибаются насчет турок. Османы хоть и враги южным славянам, да враги любимые, враги, умевшие оценить чужую удаль и юначество. В старых болгарских и сербских балладах докосовского цикла есть такой любопытный сюжет. Царь-юнак сохнет по любе своего недруга и подбивает любу мужа погубить, что та и делает. Войдя в покои побежденного и примерив сапоги и саблю убитого, царь понимает, что те ему не в пору, и люба, загубившая такого славного юнака, ему уж вовсе не мила. Потерять достойного врага - трагедия.

Турки юначеством по сербам были. Марка признавало само турецкое воинство, поется в сербской песне не без гордости. Королевич стал султанским вассалом и даже сыном тем был называем. Отуреченные янычары, султанские родные дети, задужбиною ставили не джамии-мечети, но монастыри православные и мосты в родных местах. О любимце моем султане Сулеймане Великолепном поговаривают, что рожден был безымянной теперь сербиянкой, любимой селимовой одалиской, а черкешенке Хафсе, баш-кадуне (жене), только подброшен в ночь, когда обе разрешились сыновьями. Так или иначе, славянские земли и реки тянули его неодолимо, и, кстати, Белград покорился только его упорству. Султанские ратные подвиги покоряли всякого балканского мальчонку. Едины были балканцы и в ненависти своей безмерной к латинянам, позже швабам, ничто так не осуждается в южнославянских эпических песнях, как женитьба на латинянке. Певцы приписывали европейцам не подвиги бранные, не жестокость, которой и сами были славны, но коварство с заносчивостью. Такой побратимом не сделается.

Эту славяно-турецкую ненависть во любви умел понять, пожалуй, только Константин Леонтьев. Призывая к сближению с османами он, конечно, имел в виду никак не жалкую, Ататюрком в немецкие мундиры облаченную Турцию (такое и представить себе было сложно), но ту Сулейманову землю, открытую для всякого наречья и товара, Стамбул, не стыдившийся тюрбанов и грязных базаров. Прежние турки и их соседи знали то, что поистерлось из памяти потомков, а европейцам никогда не было знакомо: тоска не должна точить человека, но прочь лететь, войной или песней, иначе зря расшитый кафтан, зря золотом набитые мешки. В жемчугах надо купать пальцы, в сундуках же камней что и нет. Аят такой был на устах: "Я пришел, чтобы подтвердить истинность того, что было в Таурате (Торе) и разрешить вам часть того, что было запрещено".(Курсив Лейдер) А из имен Всевышнего всех чаще поминали Милосердный. Головорезы янычары сбивали спесь с заносчивых мадьяр и австрияков, и те же плакали над неразумным Лойошем. Султаны слагали изысканные назире (подражания) Низами и Хафизу в походном зеленом шатре. Стамбульская подворотня, не знавшая ничего, кроме каба тюрче, пела старинные песни, а одалиски в сладком заточении Топкапы сказывали подругам славянские сказки.

Вот тот цветной ковер скатали македонцы неразумные. Думая, что режут опухоль, уязвили собственное сердце.