![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
rositsa
К критике концепции Л.Н. Гумилева
Владимир Кореняко
...Стоит указать на сомнительность приоритета Гумилева в сюжетах о «хазарско-иудейской химере». Все его тезисы, за исключением заимствованного из биологии термина «химера», легко обнаружить в «Заключении» известной книги М. И. Артамонова «История хазар». Кстати, Лев Николаевич был редактором этой книги. Тождество рассуждений обоих исследователей таково, что возникает мысль, не помог ли редактор автору написать «Заключение». Но репутация Артамонова как самостоятельного и продуктивного исследователя безукоризненна. Речь может идти лишь о сомнительности приоритета Гумилева в «иудео-хазарском сюжете».
Далее могут быть высказаны сомнения в серьезности той роли, которую играли евреи и иудаизм в Хазарском каганате. Насколько мне известно, такие сомнения до сих пор посещали только 1 критика Гумилева – А. Г. Кузьмина. Последний считал, что Хазарию вообще «раздувают», «возвышая ее над Русью... то ли за счет необыкновенного взлета цивилизованности, то ли как страшного паразита, веками грабившего и угнетавшего русский народ». Но критические удары Кузьмина по «иудео-хазарскому сюжету» неточны. Указав на ираноязычие носителей салтово-маяцкой культуры, составлявших большинство населения Хазарии, и порассуждав о неталмудическом (караимском) характере хазарского иудаизма, он заканчивает «конспирологическими» гаданиями о том, кому сейчас выгодно «раздувать Хазарию».
Нас же должен интересовать чисто исследовательский угол зрения, под которым «иудео-хазарский сюжет» представляется сомнительным в принципе.
Об иудаизации хазар или только хазарской элиты сообщают лишь письменные источники. Не вдаваясь в историю их критики, отмечу, что подозрения в фальсификации и тем более в тенденциозности части письменных источников все-таки существуют и развеяны не до конца. Другая же часть письменных источников заведомо неаутентична, потому что создана гораздо позже гибели Хазарского каганата.
Еще существеннее – и на это почти не обращают внимания историки – то, что иудаизация Хазарии не подтверждается археологически. Археологические памятники, которые можно связать с евреями и иудаизмом, обнаружены лишь на западной окраине каганата – в Крыму и на Таманском п-ове. На основной территории Хазарии их нет. Этот историко-археологический парадокс специалисты сегодня не могут объяснить, а неспециалистам он неизвестен или неинтересен.
Удивительно, что если обратиться к истории и археологии других раннесредневековых кочевнических обществ и государственных образований, то, как правило, можно увидеть противоположную картину. А именно: сообщения письменных источников о проникновении в кочевую среду развитых религий (буддизма, христианства несторианского толка, зороастризма, манихейства) всегда подтверждаются археологическими памятниками (руинами храмов, погребениями определенного ритуала, эпиграфикой, находками вещей культового и эмблематического характера). Ничего подобного археологи до сих пор не обнаружили на Дону и Волге, в Прикаспии и Предкавказье (кроме Тамани).
Обратимся к соседям и современникам хазар – северокавказским аланам. Письменные источники сообщают о христианизации алан: о византийских миссионерах, строительстве храмов, существовании Аланской епархии со статусом архиепископии, а затем митрополии. И здесь сообщения письменных источников могут быть подвергнуты сомнению: например, христианизация не затронула обрядность подавляющего большинства из многих сотен аланских погребений – одного из основных археологических источников изучения аланской культуры.
Вместе с тем известна значительная совокупность археологических «свидетельств христианства» на Северном Кавказе: руины храмов, надписи, находки культовых предметов, наперсных крестов и др. Иными словами, данные письменных и археологических источников здесь совпадают, и историко-археологического парадокса нет.
Приведу еще одну, хотя и географически далекую, параллель. Письменные источники сообщают о согдийской торговой, культурной и колонизационной активности в I тысячелетии н.э. на Великом шелковом пути. И археологическое соответствие этим сообщениям имеется: трансконтинентальная цепочка связываемых с согдийцами памятников фиксируется – пусть и в «разорванном» состоянии – в виде отдельных «звеньев», разбросанных от Средней Азии до Китая. И наоборот, какие-либо археологические свидетельства злокозненной деятельности пресловутых гумилевских «рахдонитов» в Восточной Европе не известны.
Данное противоречие, которое можно назвать «хазарским историко-археологическим парадоксом», заставляет усомниться в том, что евреи или иные иудаисты играли в Хазарии ту видную и роковую роль, которую им отводят Гумилев и его популяризаторы.
Сюжет «иудео-хазарской химеры» имеет откровенную антисемитскую направленность. В связи с этим неминуемо должен возникать вопрос об антисемитизме самого Гумилева. Прямо ставил этот вопрос только Кузьмин – наиболее непримиримый критик Гумилева, не признававший за его сочинениями даже малейших достоинств. Будучи неуемным «конспирологом» – разоблачителем русофобских масонско-сионистских заговоров, сам Кузьмин непременно открещивался от антисемитизма. Отрицал он и антисемитизм Гумилева. Похоже, Кузьмин считал Гумилева хитро законспирировавшимся «масоном-евразийцем», а в сюжетах вроде «рахдонитов» и «иудео-хазарской химеры», которые большинство читателей считает антисемитскими концепциями, видел какую-то идеологическую диверсию против русского национального самосознания. Впрочем, Кузьмин не был близко знаком с Гумилевым.
Для того чтобы все-таки прояснить этот неизбежный вопрос, можно сопоставить некоторые отзывы о Гумилеве его знакомых-евреев.
Дольше и ближе всех Льва Николаевича знала литературовед Э. Г. Герштейн. Характер их отношений вполне откровенно обрисован в ее мемуарах «Лишняя любовь». И лишь одно из высказываний Гумилева, приведенных Герштейн, можно определить как антисемитское, да и то весьма условно.
Давним знакомым Льва Николаевича был известный археолог Л. С. Клейн; оба с 1960-х работали в университете, хотя и на разных факультетах. Отзыв последнего о Гумилеве: «очень воспитанный и доброжелательный человек, безусловно не антисемит», «добрый знакомый», «человек, неизменно приветливый, за всю жизнь не сказавший мне худого слова».
Литературовед и библиограф М. Д. Эльзон не был близким знакомым Гумилева и встречался с ним, видимо, всего несколько раз, потому что занимался творческим наследием Н.С. Гумилева. Судя по кратким воспоминаниям Эльзона, их встречи не обошлись без антисемитских выходок Гумилева.
Сопоставим эти свидетельства. Отношения с Герштейн – не из тех, которые легко разорвать; такие отношения берегут и лишь изредка позволяют себе мелкие шпильки и двусмысленности. В стенах старого столичного университета антисемитские эскапады чреваты остракизмом или, по крайней мере, несмываемым пятном на репутации, поэтому Гумилев со всеми «неизменно приветлив». Эльзон – случайный знакомый, ничем навредить не может и заинтересован в Гумилеве больше, чем тот в нем; при Эльзоне можно и не скрывать юдофобских настроений.
В итоге этого сопоставления можно дать утвердительный ответ на вопрос: «Был ли Гумилев антисемитом?» Конечно, это чувство не было маниакальным, непреодолимым. Антисемитизм Гумилева был вполне управляемым и проявлялся ситуативно, т.е. имел самую распространенную и банальную форму...
Владимир Кореняко
...Стоит указать на сомнительность приоритета Гумилева в сюжетах о «хазарско-иудейской химере». Все его тезисы, за исключением заимствованного из биологии термина «химера», легко обнаружить в «Заключении» известной книги М. И. Артамонова «История хазар». Кстати, Лев Николаевич был редактором этой книги. Тождество рассуждений обоих исследователей таково, что возникает мысль, не помог ли редактор автору написать «Заключение». Но репутация Артамонова как самостоятельного и продуктивного исследователя безукоризненна. Речь может идти лишь о сомнительности приоритета Гумилева в «иудео-хазарском сюжете».
Далее могут быть высказаны сомнения в серьезности той роли, которую играли евреи и иудаизм в Хазарском каганате. Насколько мне известно, такие сомнения до сих пор посещали только 1 критика Гумилева – А. Г. Кузьмина. Последний считал, что Хазарию вообще «раздувают», «возвышая ее над Русью... то ли за счет необыкновенного взлета цивилизованности, то ли как страшного паразита, веками грабившего и угнетавшего русский народ». Но критические удары Кузьмина по «иудео-хазарскому сюжету» неточны. Указав на ираноязычие носителей салтово-маяцкой культуры, составлявших большинство населения Хазарии, и порассуждав о неталмудическом (караимском) характере хазарского иудаизма, он заканчивает «конспирологическими» гаданиями о том, кому сейчас выгодно «раздувать Хазарию».
Нас же должен интересовать чисто исследовательский угол зрения, под которым «иудео-хазарский сюжет» представляется сомнительным в принципе.
Об иудаизации хазар или только хазарской элиты сообщают лишь письменные источники. Не вдаваясь в историю их критики, отмечу, что подозрения в фальсификации и тем более в тенденциозности части письменных источников все-таки существуют и развеяны не до конца. Другая же часть письменных источников заведомо неаутентична, потому что создана гораздо позже гибели Хазарского каганата.
Еще существеннее – и на это почти не обращают внимания историки – то, что иудаизация Хазарии не подтверждается археологически. Археологические памятники, которые можно связать с евреями и иудаизмом, обнаружены лишь на западной окраине каганата – в Крыму и на Таманском п-ове. На основной территории Хазарии их нет. Этот историко-археологический парадокс специалисты сегодня не могут объяснить, а неспециалистам он неизвестен или неинтересен.
Удивительно, что если обратиться к истории и археологии других раннесредневековых кочевнических обществ и государственных образований, то, как правило, можно увидеть противоположную картину. А именно: сообщения письменных источников о проникновении в кочевую среду развитых религий (буддизма, христианства несторианского толка, зороастризма, манихейства) всегда подтверждаются археологическими памятниками (руинами храмов, погребениями определенного ритуала, эпиграфикой, находками вещей культового и эмблематического характера). Ничего подобного археологи до сих пор не обнаружили на Дону и Волге, в Прикаспии и Предкавказье (кроме Тамани).
Обратимся к соседям и современникам хазар – северокавказским аланам. Письменные источники сообщают о христианизации алан: о византийских миссионерах, строительстве храмов, существовании Аланской епархии со статусом архиепископии, а затем митрополии. И здесь сообщения письменных источников могут быть подвергнуты сомнению: например, христианизация не затронула обрядность подавляющего большинства из многих сотен аланских погребений – одного из основных археологических источников изучения аланской культуры.
Вместе с тем известна значительная совокупность археологических «свидетельств христианства» на Северном Кавказе: руины храмов, надписи, находки культовых предметов, наперсных крестов и др. Иными словами, данные письменных и археологических источников здесь совпадают, и историко-археологического парадокса нет.
Приведу еще одну, хотя и географически далекую, параллель. Письменные источники сообщают о согдийской торговой, культурной и колонизационной активности в I тысячелетии н.э. на Великом шелковом пути. И археологическое соответствие этим сообщениям имеется: трансконтинентальная цепочка связываемых с согдийцами памятников фиксируется – пусть и в «разорванном» состоянии – в виде отдельных «звеньев», разбросанных от Средней Азии до Китая. И наоборот, какие-либо археологические свидетельства злокозненной деятельности пресловутых гумилевских «рахдонитов» в Восточной Европе не известны.
Данное противоречие, которое можно назвать «хазарским историко-археологическим парадоксом», заставляет усомниться в том, что евреи или иные иудаисты играли в Хазарии ту видную и роковую роль, которую им отводят Гумилев и его популяризаторы.
Сюжет «иудео-хазарской химеры» имеет откровенную антисемитскую направленность. В связи с этим неминуемо должен возникать вопрос об антисемитизме самого Гумилева. Прямо ставил этот вопрос только Кузьмин – наиболее непримиримый критик Гумилева, не признававший за его сочинениями даже малейших достоинств. Будучи неуемным «конспирологом» – разоблачителем русофобских масонско-сионистских заговоров, сам Кузьмин непременно открещивался от антисемитизма. Отрицал он и антисемитизм Гумилева. Похоже, Кузьмин считал Гумилева хитро законспирировавшимся «масоном-евразийцем», а в сюжетах вроде «рахдонитов» и «иудео-хазарской химеры», которые большинство читателей считает антисемитскими концепциями, видел какую-то идеологическую диверсию против русского национального самосознания. Впрочем, Кузьмин не был близко знаком с Гумилевым.
Для того чтобы все-таки прояснить этот неизбежный вопрос, можно сопоставить некоторые отзывы о Гумилеве его знакомых-евреев.
Дольше и ближе всех Льва Николаевича знала литературовед Э. Г. Герштейн. Характер их отношений вполне откровенно обрисован в ее мемуарах «Лишняя любовь». И лишь одно из высказываний Гумилева, приведенных Герштейн, можно определить как антисемитское, да и то весьма условно.
Давним знакомым Льва Николаевича был известный археолог Л. С. Клейн; оба с 1960-х работали в университете, хотя и на разных факультетах. Отзыв последнего о Гумилеве: «очень воспитанный и доброжелательный человек, безусловно не антисемит», «добрый знакомый», «человек, неизменно приветливый, за всю жизнь не сказавший мне худого слова».
Литературовед и библиограф М. Д. Эльзон не был близким знакомым Гумилева и встречался с ним, видимо, всего несколько раз, потому что занимался творческим наследием Н.С. Гумилева. Судя по кратким воспоминаниям Эльзона, их встречи не обошлись без антисемитских выходок Гумилева.
Сопоставим эти свидетельства. Отношения с Герштейн – не из тех, которые легко разорвать; такие отношения берегут и лишь изредка позволяют себе мелкие шпильки и двусмысленности. В стенах старого столичного университета антисемитские эскапады чреваты остракизмом или, по крайней мере, несмываемым пятном на репутации, поэтому Гумилев со всеми «неизменно приветлив». Эльзон – случайный знакомый, ничем навредить не может и заинтересован в Гумилеве больше, чем тот в нем; при Эльзоне можно и не скрывать юдофобских настроений.
В итоге этого сопоставления можно дать утвердительный ответ на вопрос: «Был ли Гумилев антисемитом?» Конечно, это чувство не было маниакальным, непреодолимым. Антисемитизм Гумилева был вполне управляемым и проявлялся ситуативно, т.е. имел самую распространенную и банальную форму...
