Немоляева в Новосибирске – интервью
28/12/2012 08:54 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
rositsa
Ирина Тимофеева
Московский академический театр им. Маяковского принял участие в театральном фестивале «Новосибирские сезоны» со спектаклем «Таланты и поклонники» Карбаускиса. Анна Ардова, Даниил Спиваковский, Игорь Костолевский, Михаил Филиппов – звёздная россыпь имён, и всё же одно из них сияет особенным светом. Накануне спектакля в Новосибирске прошла творческая встреча с народной артисткой РСФСР Светланой Немоляевой.
«Не могу разговаривать сидя», – Светлана Владимировна поднимается с удобного стула в набитой до отказа гостевой «Глобуса», берёт микрофон и больше часа вспоминает. То с нежной, вкрадчивой улыбкой, то с набежавшими по щекам слезами. Вспоминает о тех, кто сделал её такой, какой мы её знаем и любим.
Одним из знаковых для неё персонажей, безусловно, был режиссёр Андрей Гончаров, «такой же беспощадный, равно как и талантливый». Именно он поставил спектакль, в котором Светлана Немоляева «умирала» 24 года подряд...
– «Трамвай “Желание”» был одним из знаковых спектаклей Гончарова. В нём я играла бессменно главную роль – трагическую роль Бланш Дюбуа, которую когда-то сыграла в кино знаменитая английская актриса Вивьен Ли. У неё даже возник спор с Лоуренсом Оливье, её мужем и знаменитым английским актёром: он не хотел, чтобы она бралась за эту роль, считал, что она пагубно отразится на её здоровье. В нашем театре эту роль исполнила я, в паре с Арменом Джигарханяном. Спектакль стал прорывом в нашей стране. В 1980-е все театры в нашей стране были пропагандистами советской драматургии, и это было правильно – среди большого количества макулатуры было очень много замечательных авторов: и Розов, и Володин, и Радзинский, и Арбузов. Их пьесы ставили, а актёры с наслаждением играли. Но для того чтобы поставить западную драматургию, да ещё и такую непростую, такую сомнительную, как пьесы Теннесси Уильямса или Артура Миллера, для начала надо было поставить советских апологетов. Нашему режиссёру Гончарову пришлось поставить «Марию» Салынского, «Агента 007» Генриха Боровика и другие пьесы, чтобы получить разрешение на «Трамвай "Желание"» и «Человека из Ламанчи».
Эта роль, роль Бланш Дюбуа, стала мне подарком судьбы на всю оставшуюся жизнь. Я была очень молода. Но всегда выглядела моложе своих лет и сильно задержалась в репертуаре маленьких девочек. Переиграла всех Нинок, Машек, Олек. И когда Гончаров пришёл, то увидел меня, перезревшую девицу. И как его угораздило, что его надоумило дать мне роль женщины с такой трагической судьбой, у которой вопросы отношений с мужчинами были проблемными, и болезненность, и драматизм её были совершенно уникальными? Я считаю, это его режиссёрский подвиг. Я тоже совершила актёрский подвиг. Как он со мной работал и как он меня мучил – это отдельная песня. Гончаров не щадил никого, не считался ни с самолюбием, ни с раной в сердце. Он кричал мне из зала: «Вот Вивьен Ли попала в психиатрическую больницу после этой роли, а вы – нет». С диким сожалением, что я ещё жива и хожу по сцене. Мы репетировали очень долго, два года. И как-то мы шли с Арменом Джигарханяном после сложной репетиции, и он мне сказал: «Ну что ты хочешь? Ты, такая, какая ты есть, должна умереть – со всеми своими привычками, со своей манерой игры, с ощущением себя на сцене. Ты должна умереть – и родиться заново совсем другой, зрелой женщиной, прошедшей страшный путь». Эти круги ада я прошла, как их прошёл и Гончаров вместе со мной. Когда состоялась премьера, мы пошли в ресторан Дома журналистов после спектакля. Сели за неубранный ещё столик, с пятнами, без лоска, без крахмала, Гончаров налил по маленькой рюмочке коньяка, посмотрел на меня и сказал: «Должен тебе сказать, Света, что самые страшные репетиции в жизни потом будут самыми прекрасными. Запомни это навсегда». И я это запомнила.
24 года я играла этот спектакль – и каждый раз умирала на сцене. Только появляясь с чемоданом, в кружевном пальто и шляпе, я шла по пандусу, играла полька – моя тема, и я говорила себе: «Только не заплакать! Только не заплакать!» Прошло столько лет. А я до сих пор не могу забыть об этом – душа переворачивается, – на глазах Светланы Владимировны наворачиваются слёзы. – По телевидению, когда был мой юбилей, Армен сказал: «Что я могу сказать о Свете? 24 года мы ждали её смерти на сцене. И она нас ни разу не обманула».
– «Служебный роман» и «Гараж» – для меня эти 2 фильма самые ценные в жизни. Но это надо отнести на счёт Рязанова. Он снимал великое кино, кино трагикомическое, такое, чтобы нельзя было не смеяться – и невозможно было не заплакать. Это удел немногих режиссёров. Его уникальность в том, что он очень чувствовал атмосферу жизни, как животное, угадывал её безукоризненно. В этом – удивительная долгожительность его фильмов. Может быть, он где-то гиперболизировал, но нигде не врал.
«Берегись автомобиля» я знаю наизусть. Но когда он идёт по телевизору, не могу оторваться ни от Миронова, ни от Смоктуновского, ни от Ефремова. Они все феноменально играют! Они никогда не играют «глупее себя», даже в самой смешной роли, например, у Папанова. Они не играют ни гримом, ни хромотой, ни перевязанным ухом. Они играют психологическое изменение человека – самое сложное, что есть в актёрской жизни. Вы спрашиваете про жену Гуськова. Наверное, с другим режиссёром я бы не добилась такого результата. Он говорил так, с такой интонацией, что тебе вдруг становилось всё ясно.
Для меня атмосфера на съёмочной площадке была просто сказочная. Видимо, Бог наградил меня этим за трудную атмосферу в театре. В театре – постоянные крики, я после репетиций не могла прийти в себя. И тут вдруг: «Светик, пойдём сюда, я тебе что-то скажу. Ты не работай в этой сцене на зрительный зал, не надо, здесь галёрки нет – всё рядом. Не надо кричать...» И он как-то так направлял, что после театра это были именины сердца.
В «Гараже» он мне написал сначала другую сцену. Сам сказал, что какую-то ерунду: Гуськова начинает самолётиком летать... Но ему важно было показать, что от того, что на неё навалилось, у неё случился сдвиг по фазе, она перестала себя ощущать в реальной жизни. Я ему честно сказала, что как играть самолётик, не очень понимаю. «Хорошо, – сказал он. – Тогда я тебя за несколько дней предупрежу, чтобы ты была готова к этой сцене». И обманул меня. Я пришла на съёмку. Нас завили, посадили под фен. И тут приходит ассистент режиссёра и приносит мне новый текст. Я читаю – и мне так жалко становится мою Гуськову, что я сижу и реву. А на счёт слёз я мастак, меня в театре дразнили – «водопровод театра имени Маяковского». Загримированная, сижу под феном и рыдаю. Ахеджакова увидела это и помчалась к Рязанову. «Ты чего? Если что-то не нравится, скажи. Зачем реветь-то?» – спрашивает у меня Эльдар Александрович. А я отвечаю: «Наоборот, наоборот всё. Я всё понимаю...» Тогда он кричит: «Все на площадку! Она готова...»
И так мы целый день снимали, и это была сложная съёмка. Мало того, что у меня было несколько дублей, я должна была дать «обратный кадр», когда реагировали Валентин Гафт, Лия Ахеджакова, Слава Невинный – все мои партнёры, которые присутствовали в сцене. Нужно было играть с такой же страстью, с таким же накалом, чтобы им было на что отвечать. Когда закончился съёмочный день, мои дорогие артисты мне поаплодировали. Это незабываемый эпизод в моей творческой жизни.
– В наш театр пришёл совершенно молодой человек романтичного вида, с пронзительными голубыми глазами и рюкзачком за спиной. Представляете: главный режиссёр с рюкзачком, после Гончарова и Охлопкова? С его приходом театр стал совсем другой. Это молодое, незнакомое племя, это другой театр, начиная с внешнего облика и кончая его содержанием. В театре забурлила интересная жизнь. Он занял и наше поколение, и дал возможность поработать поколению актёров, которые, как замёрзшая тундра, играли только какие-то эпизодики, вынуждены были участвовать в массовках. Это поколение гончаровских учеников, которое было забыто у нас в театре. И сейчас они вдруг расцвели. Оказалось, что все они невероятно талантливые, на них смотреть – наслаждение. Эти спектакли вызывают огромный интерес: «На чемоданах», «Любовь людей», «Маяковский идёт за сахаром»... Забурлила малая сцена, готовится серьёзный репертуар для филиала.
«Таланты и поклонники» Островского, я считаю, его чудесный выбор. Сама пьеса дивная. Кроме того, он занял актёров среднего и старшего поколения, которые были счастливы с ним работать.
В силу своей молодости, как мне кажется, Миндаугас не очень-то наш театр и знал. Но я решила для себя, что буду во всём его слушаться. И очень правильно сделала. Все штампы, которыми я успела обрасти, он с меня деликатно снимал. Домну Пантелеевну, которую я играю в «Талантах и поклонниках», ведь играли и «великие старухи» – где только она ни игралась... Сыграть её в моём понимании было несложно: разбитная бабёнка, практичная, очень неромантично настроенная, которая хочет устроить жизнь своей дочки – и больше ничего. На сцене, как мне казалось, она существует очень прямолинейно. Конечно, она со своим характером, сама про себя говорит: «Озорство люблю». Если человек любит озорство и подтрунить – тут уж можно разойтись на всю ивановскую... Тем более, там есть сцена, где ей дарят платок, а она говорит: «Барыня, я барыня...» Я как завоплю на репетиции: «Барыня, барыня». Миндаугас посмотрел на меня, и такая грусть была в глазах: «Светлана Владимировна, только не это...» Я человек с юмором и сама к себе иронично отношусь. Я рассмеялась в душе и подумала: как он прав! И он вытащил из меня трагическую ноту – матери, которая бьётся за свою дочку, пытается помочь ей выйти из этой нищеты. Зазвучала драматическая нота. И юмор появился психологический. А не внешний, с приступочкой.
Как говорили мхатовцы, у кого больше штампов, тот великий артист. И вот мне на старости лет, когда столько сыграно и когда я так обросла, посчастливилось соскоблить с себя всё это... Это дело рук Миндаугаса. И я ему за это бесконечно благодарна.
Московский академический театр им. Маяковского принял участие в театральном фестивале «Новосибирские сезоны» со спектаклем «Таланты и поклонники» Карбаускиса. Анна Ардова, Даниил Спиваковский, Игорь Костолевский, Михаил Филиппов – звёздная россыпь имён, и всё же одно из них сияет особенным светом. Накануне спектакля в Новосибирске прошла творческая встреча с народной артисткой РСФСР Светланой Немоляевой.
Пока она умирала...
«Не могу разговаривать сидя», – Светлана Владимировна поднимается с удобного стула в набитой до отказа гостевой «Глобуса», берёт микрофон и больше часа вспоминает. То с нежной, вкрадчивой улыбкой, то с набежавшими по щекам слезами. Вспоминает о тех, кто сделал её такой, какой мы её знаем и любим.
Одним из знаковых для неё персонажей, безусловно, был режиссёр Андрей Гончаров, «такой же беспощадный, равно как и талантливый». Именно он поставил спектакль, в котором Светлана Немоляева «умирала» 24 года подряд...
– «Трамвай “Желание”» был одним из знаковых спектаклей Гончарова. В нём я играла бессменно главную роль – трагическую роль Бланш Дюбуа, которую когда-то сыграла в кино знаменитая английская актриса Вивьен Ли. У неё даже возник спор с Лоуренсом Оливье, её мужем и знаменитым английским актёром: он не хотел, чтобы она бралась за эту роль, считал, что она пагубно отразится на её здоровье. В нашем театре эту роль исполнила я, в паре с Арменом Джигарханяном. Спектакль стал прорывом в нашей стране. В 1980-е все театры в нашей стране были пропагандистами советской драматургии, и это было правильно – среди большого количества макулатуры было очень много замечательных авторов: и Розов, и Володин, и Радзинский, и Арбузов. Их пьесы ставили, а актёры с наслаждением играли. Но для того чтобы поставить западную драматургию, да ещё и такую непростую, такую сомнительную, как пьесы Теннесси Уильямса или Артура Миллера, для начала надо было поставить советских апологетов. Нашему режиссёру Гончарову пришлось поставить «Марию» Салынского, «Агента 007» Генриха Боровика и другие пьесы, чтобы получить разрешение на «Трамвай "Желание"» и «Человека из Ламанчи».
Эта роль, роль Бланш Дюбуа, стала мне подарком судьбы на всю оставшуюся жизнь. Я была очень молода. Но всегда выглядела моложе своих лет и сильно задержалась в репертуаре маленьких девочек. Переиграла всех Нинок, Машек, Олек. И когда Гончаров пришёл, то увидел меня, перезревшую девицу. И как его угораздило, что его надоумило дать мне роль женщины с такой трагической судьбой, у которой вопросы отношений с мужчинами были проблемными, и болезненность, и драматизм её были совершенно уникальными? Я считаю, это его режиссёрский подвиг. Я тоже совершила актёрский подвиг. Как он со мной работал и как он меня мучил – это отдельная песня. Гончаров не щадил никого, не считался ни с самолюбием, ни с раной в сердце. Он кричал мне из зала: «Вот Вивьен Ли попала в психиатрическую больницу после этой роли, а вы – нет». С диким сожалением, что я ещё жива и хожу по сцене. Мы репетировали очень долго, два года. И как-то мы шли с Арменом Джигарханяном после сложной репетиции, и он мне сказал: «Ну что ты хочешь? Ты, такая, какая ты есть, должна умереть – со всеми своими привычками, со своей манерой игры, с ощущением себя на сцене. Ты должна умереть – и родиться заново совсем другой, зрелой женщиной, прошедшей страшный путь». Эти круги ада я прошла, как их прошёл и Гончаров вместе со мной. Когда состоялась премьера, мы пошли в ресторан Дома журналистов после спектакля. Сели за неубранный ещё столик, с пятнами, без лоска, без крахмала, Гончаров налил по маленькой рюмочке коньяка, посмотрел на меня и сказал: «Должен тебе сказать, Света, что самые страшные репетиции в жизни потом будут самыми прекрасными. Запомни это навсегда». И я это запомнила.
24 года я играла этот спектакль – и каждый раз умирала на сцене. Только появляясь с чемоданом, в кружевном пальто и шляпе, я шла по пандусу, играла полька – моя тема, и я говорила себе: «Только не заплакать! Только не заплакать!» Прошло столько лет. А я до сих пор не могу забыть об этом – душа переворачивается, – на глазах Светланы Владимировны наворачиваются слёзы. – По телевидению, когда был мой юбилей, Армен сказал: «Что я могу сказать о Свете? 24 года мы ждали её смерти на сцене. И она нас ни разу не обманула».
Большие малые роли
Немоляева родилась в семье кинематографистов. И даже в животе у мамы была приобщена к кино: её отец тогда снимал детскую картину «Доктор Айболит» в Ялте. Первые шаги она сделала по съёмочной площадке. Поэтому неудивительно, что ей было суждено сниматься. В её фильмографии достаточно примечательных героинь. Но даже в небольших своих ролях, таких, как жена Гуськова в «Гараже» Рязанова, она играет так, что вызывает аплодисменты у коллег по окончании съёмочного дня.– «Служебный роман» и «Гараж» – для меня эти 2 фильма самые ценные в жизни. Но это надо отнести на счёт Рязанова. Он снимал великое кино, кино трагикомическое, такое, чтобы нельзя было не смеяться – и невозможно было не заплакать. Это удел немногих режиссёров. Его уникальность в том, что он очень чувствовал атмосферу жизни, как животное, угадывал её безукоризненно. В этом – удивительная долгожительность его фильмов. Может быть, он где-то гиперболизировал, но нигде не врал.
«Берегись автомобиля» я знаю наизусть. Но когда он идёт по телевизору, не могу оторваться ни от Миронова, ни от Смоктуновского, ни от Ефремова. Они все феноменально играют! Они никогда не играют «глупее себя», даже в самой смешной роли, например, у Папанова. Они не играют ни гримом, ни хромотой, ни перевязанным ухом. Они играют психологическое изменение человека – самое сложное, что есть в актёрской жизни. Вы спрашиваете про жену Гуськова. Наверное, с другим режиссёром я бы не добилась такого результата. Он говорил так, с такой интонацией, что тебе вдруг становилось всё ясно.
Для меня атмосфера на съёмочной площадке была просто сказочная. Видимо, Бог наградил меня этим за трудную атмосферу в театре. В театре – постоянные крики, я после репетиций не могла прийти в себя. И тут вдруг: «Светик, пойдём сюда, я тебе что-то скажу. Ты не работай в этой сцене на зрительный зал, не надо, здесь галёрки нет – всё рядом. Не надо кричать...» И он как-то так направлял, что после театра это были именины сердца.
В «Гараже» он мне написал сначала другую сцену. Сам сказал, что какую-то ерунду: Гуськова начинает самолётиком летать... Но ему важно было показать, что от того, что на неё навалилось, у неё случился сдвиг по фазе, она перестала себя ощущать в реальной жизни. Я ему честно сказала, что как играть самолётик, не очень понимаю. «Хорошо, – сказал он. – Тогда я тебя за несколько дней предупрежу, чтобы ты была готова к этой сцене». И обманул меня. Я пришла на съёмку. Нас завили, посадили под фен. И тут приходит ассистент режиссёра и приносит мне новый текст. Я читаю – и мне так жалко становится мою Гуськову, что я сижу и реву. А на счёт слёз я мастак, меня в театре дразнили – «водопровод театра имени Маяковского». Загримированная, сижу под феном и рыдаю. Ахеджакова увидела это и помчалась к Рязанову. «Ты чего? Если что-то не нравится, скажи. Зачем реветь-то?» – спрашивает у меня Эльдар Александрович. А я отвечаю: «Наоборот, наоборот всё. Я всё понимаю...» Тогда он кричит: «Все на площадку! Она готова...»
И так мы целый день снимали, и это была сложная съёмка. Мало того, что у меня было несколько дублей, я должна была дать «обратный кадр», когда реагировали Валентин Гафт, Лия Ахеджакова, Слава Невинный – все мои партнёры, которые присутствовали в сцене. Нужно было играть с такой же страстью, с таким же накалом, чтобы им было на что отвечать. Когда закончился съёмочный день, мои дорогие артисты мне поаплодировали. Это незабываемый эпизод в моей творческой жизни.
Непрямолинейный драматизм
Немоляева работала со всеми лучшими режиссёрами, которые ставили в театре им. Маяковского. В том числе с Марком Захаровым и Петром Фоменко. Но и приход молодого режиссёра Миндаугаса Карбаускиса она восприняла хорошо, для себя решив, что будет его слушать во всём.– В наш театр пришёл совершенно молодой человек романтичного вида, с пронзительными голубыми глазами и рюкзачком за спиной. Представляете: главный режиссёр с рюкзачком, после Гончарова и Охлопкова? С его приходом театр стал совсем другой. Это молодое, незнакомое племя, это другой театр, начиная с внешнего облика и кончая его содержанием. В театре забурлила интересная жизнь. Он занял и наше поколение, и дал возможность поработать поколению актёров, которые, как замёрзшая тундра, играли только какие-то эпизодики, вынуждены были участвовать в массовках. Это поколение гончаровских учеников, которое было забыто у нас в театре. И сейчас они вдруг расцвели. Оказалось, что все они невероятно талантливые, на них смотреть – наслаждение. Эти спектакли вызывают огромный интерес: «На чемоданах», «Любовь людей», «Маяковский идёт за сахаром»... Забурлила малая сцена, готовится серьёзный репертуар для филиала.
«Таланты и поклонники» Островского, я считаю, его чудесный выбор. Сама пьеса дивная. Кроме того, он занял актёров среднего и старшего поколения, которые были счастливы с ним работать.
В силу своей молодости, как мне кажется, Миндаугас не очень-то наш театр и знал. Но я решила для себя, что буду во всём его слушаться. И очень правильно сделала. Все штампы, которыми я успела обрасти, он с меня деликатно снимал. Домну Пантелеевну, которую я играю в «Талантах и поклонниках», ведь играли и «великие старухи» – где только она ни игралась... Сыграть её в моём понимании было несложно: разбитная бабёнка, практичная, очень неромантично настроенная, которая хочет устроить жизнь своей дочки – и больше ничего. На сцене, как мне казалось, она существует очень прямолинейно. Конечно, она со своим характером, сама про себя говорит: «Озорство люблю». Если человек любит озорство и подтрунить – тут уж можно разойтись на всю ивановскую... Тем более, там есть сцена, где ей дарят платок, а она говорит: «Барыня, я барыня...» Я как завоплю на репетиции: «Барыня, барыня». Миндаугас посмотрел на меня, и такая грусть была в глазах: «Светлана Владимировна, только не это...» Я человек с юмором и сама к себе иронично отношусь. Я рассмеялась в душе и подумала: как он прав! И он вытащил из меня трагическую ноту – матери, которая бьётся за свою дочку, пытается помочь ей выйти из этой нищеты. Зазвучала драматическая нота. И юмор появился психологический. А не внешний, с приступочкой.
Как говорили мхатовцы, у кого больше штампов, тот великий артист. И вот мне на старости лет, когда столько сыграно и когда я так обросла, посчастливилось соскоблить с себя всё это... Это дело рук Миндаугаса. И я ему за это бесконечно благодарна.
