Кагарлицкий и Африка
28/02/2013 11:42 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
rositsa
Борис Кагарлицкий, социолог, директор Института глобализации и социальных движений
1) Антикапиталист Робин Гуд
Ролик длится больше 9 мин, поэтому из сострадания к френдам я даю заодно и текстовую версию.
«Когда я читал коммунистический манифест ещё в юности, будучи студентом, я тогда уже обратил внимание на соответствующий параграф, который мне показался даже не апологетикой капитализма, а очевидной пропагандой идеи о стихийности и естественности капитализма. Это место, где Маркс и Энгельс пишут, что капитализм сам открывает себе дорогу, что низкая цена товаров европейской буржуазии – это и есть та тяжёлая артиллерия, которая открывает все рынки и рушит все китайские стены всех варварских народов. Эта фраза про «варварские народы», конечно, меня сильно покоробила.
Но когда начинаешь читать текст дальше, понимаешь, что ничего нового Маркс и Энгельс не написали – они повторили Адама Смита и вообще просветителей XVIII в., который уверены в естественности рыночных отношений. Вот вы оставьте людей как они есть, не трогайте – и они сами собой тут же создадут рынок и сделают его капиталистическим. Локк вообще уверен, что собственность – это врождённое право, т. е. человек рождается уже собственником. Только эту собственность он должен где-то приобрести, но инстинкт собственника уже заложен.
У Маркса это немного по-другому – он понимает всё-таки, что этот рынок сложился исторически, что этого не было всегда. Но капитализм сам собой всё же вырастает из феодализма, из докапиталистических форм.
И в итоге получается, что либералы действительно могут предъявить социалистам некий демократический упрёк. Вы же сами признаёте, говорят они, что капитализм вырастает снизу, стихийно, естественным образом. Значит, это что-то демократическое, нормальное. А вы-то своё, социалистическое, общество хотите построить сверху вниз, взяв государство и с государственной властью построив соответствующие структуры.
Это то, что мы находим у Каутского и тем более у Сталина. Там всё доводится до предела, и понятно, что только сверху, только диктатом, только планом и т. д. можно всё это внедрить. Т. е. получается, что капитализм изначально всё-таки демократичен, несмотря на все свои издержки и проблемы, а социализм заведомо предполагает некий авторитаризм, движение сверху вниз и, в общем, антидемократизм по своей сути.
Но когда вы начинаете изучать историю, вы обнаруживаете, что дело обстоит несколько иначе. И когда я начинал писать книгу «От империй к империализму», я довольно много возился с материалами в т. ч. 18-го в., например, с прессой. И это было очень забавно – читать старые журналы и газеты. Газеты – это вообще просто замечательно, потому что я много видел старых картин, гравюр, где какой-нибудь джентльмен сидит в кресле и с лупой читает газету. Я всё думал – почему лупа? Что, очков ему было недостаточно очки-то были уже. А потом, когда я взял в руки эти газеты, я понял, что по-другому их читать невозможно. Там шрифт настолько мелкий, что лупа была естественным инструментом – газету можно было прочитать только так.
Когда я всё это начал читать, то обнаружил совершенно другую картину. А именно – то, что традиционное население, старое, докапиталистическое хозяйствование не хотело никакого рынка и не давало возможностей для развития рынка. Т. е. рынок где-то, в каких-то анклавах зарождался, возникали какие-то отдельные точки роста. Но потом эти точки очень быстро упирались в то, что выше или дальше определённого предела они расти не могут, потому что остальное общество это не принимает. И главная проблема, которая была постоянно у предпринимателей, состояла в том, что населению не нужны деньги, не нужны товары. Население не идёт на рынок, не продаёт свою рабочую силу, ничего не покупает и ничего там не продаёт. Потому что оно живёт натуральным хозяйством, и плевать оно хотело на все эти рыночные приманки. Причём убедить, уговорить было невозможно.
Это, кстати, замечательно передано в советском, немного российском анекдоте про негра, который сидит под пальмой, ничего не делает. К нему подходит белый парень и говорит: «Что ж ты тут сидишь? Там бананы сверху растут. Полезай на дерево, собери бананы, собери их в город, продай». «Ну и что?» «Ну продай, у тебя будут деньги. На эти деньги ты купишь тачку, привезёшь эту тачку, загрузишь ещё больше бананов, привезёшь в город, продашь». «Ну и?» «Ну потом купишь телегу, на телеге ещё больше бананов отвезёшь, продашь. А потом наймёшь кучу народу. Весь этот народ будет кругом лазить собирать бананы, а ты будешь лежать под деревом и ничего не делать». «На что негр говорит: «Ну а я и сейчас лежу под деревом и ничего не делаю».
И мне всегда казалось, что это такая шутка, немножко дурацкая, немножко расистская. Но потом, когда я делал книгу, я начал читать материалы британской администрации в Кении. А надо сказать, что Кения была такая идеальная колония – хотели сделать витрину британского колониализма. Там никаких жестокостей, зверств, безобразий не было, всё было очень цивильно, очень гуманно. И постоянная тема переписки чиновников – как их заставить пойти в город что-нибудь продать? Мы готовы заплатить, нам выделили бюджет, чтобы их нанять на работу, мы можем им платить хорошую зарплату. Но они не идут наниматься, они не уходят из своей деревни!..
И ничего не работало совершенно. Просто в ГУЛаг их забрать нельзя, потому что это была хорошая, добрая колония, где нельзя было под пулемётами гнать на работу, а никакие другие методы не работали в принципе. Пока, наконец, не поняли, что всё равно надо действовать принуждением, но более мягким. Надо всех обложить налогом, а налог собирать в денежной форме. И тогда люди будут вынуждены под угрозой полицейского насилия пойти в город что-нибудь продать, или наняться на работу, или ещё что-то сделать. Вот таким способом и заставили людей выйти на рынок.
Так вот, потом я уже понял, задним числом, что ровно то же самое происходило и в самой Британии, только на несколько столетий раньше. И баллады о Робин Гуде – они на самом деле об этом. Почему такая ненависть к шерифу Ноттингемскому, который собирает у них налоги? Налоги, кстати, не очень высокие, даже по средневековым понятиям – ничего страшного. Но денег нет. Проблема в том, что чтобы хоть какие-то деньги заработать, люди должны полностью поменять весь свой образ жизни, образ труда, сажать другие культуры, а не те, которые они выращивают традиционно для себя. Полностью ломается вся жизнь. Всё существование должно быть изменено, чтобы эти налоги, несколько злосчастных серебряных пенни, вынести и отдать шерифу. Т. е. королевская власть проводит в XIII в. в отношении собственного населения ту же политику, которую потом заново догадались проводить уже по отношению к колонизованному населению в Африке.
Иными словами, без государственного принуждения, без очень большой доли насилия – порой насилия очень свирепого, потому что я беру такие nice stories, относительно благополучные. А как быть с рабством негров? С тем, что тысячи и тысячи людей загоняют в рудники Южной Америки? Т. е. с тем капиталистическим ГУЛагом, который был создан в XVI-XVII вв. и благополучно существовал кое-где до н. XIX в. И в Индонезии голландцы построили настоящий ГУЛаг, и в Африке периодически такие вещи были. Не говоря уже о том, что концлагеря, собственно, придумали цивилизованные британцы во время войны с бурами – но, правда, для других целей, для военных.
Но в любом случае если бы не было постоянного жёсткого давления и принуждения, то капитализм просто бы не сформировался. Или, вернее, не сформировался бы в том виде, как мы его знаем. Было бы что-то другое – может быть, в чём-то похожее, в чём-то нет, но то, что мы знаем сейчас как капитализм – это результат мощнейшего государственного принуждения, мощнейшей дозы государственного насилия, которое общество постоянно вынуждено принимать.
И, с другой стороны, само государство трансформируется. То государство, которое было у шерифа Ноттингемского, или у королевы Виктории, или современное британское государство и российское государство – это не одно и то же. Они видоизменяются, в т. ч. и в том, как они насилием принуждают население к рынку, к капиталистическому поведению. И чем больше государство применяет насилие, чтобы заставить всех жить по законам рынка и капитализма, тем больше оно само становиться капиталистическим. Трансформация государства – это трансформация государственного насилия от такого патриархально-традиционного, консервативного к насилию агрессивному, модернистскому, ориентированному на изменение общества. И это насилие гораздо более страшное и жестокое».
Употребление этого страшного слова «ГУЛаг» по отношению к либеральным, демократическим, свободным, рыночным го-вам способно вызвать неприятные ощущения в филейной части у любителей фапать на Запад как на источник Всего Хорошего. Впрочем, не могу молчать о малоизвестном факте: банту, которых во время АБВ британцы отправляли в концлагеря, должны были оплачивать или... отрабатывать своё содержание. Такая вот расовая дискриминация за колючей проволокой... Немцы через несколько лет в ЮЗА делали то же самое.
Ну ровно такая же хрень, как в Кении, была и в Натале. После англо-бурской войны надо было восстанавливать разрушенное. В бывших республиках вырос спрос на рабочую силу, ну и цена её, надо полагать, тоже. И зулусы пошли на шахты Трансвааля – вместо того чтобы наниматься к натальским фермерам. Те сперва офигели от такого кидалова, а потом нашли выход – подушный налог. Чтобы на него заработать, все мужчины должны были уходить из хозяйства. В принципе это было не так критично, потому что земледелие у них было мотыжное, и занимались им женщины, а мужчины пасли скот – что можно поручить подросткам. Но зулусы всё равно обиделись, и некоторые племена восстали. Конец был немного предсказуем, но факт остаётся фактом: «мягкое принуждение» работает не всегда...
Об этом же здесь:
От империй – к империализму Государство и возникновение буржуазной цивилизации
«Внедрение капитализма в новых колониях происходило медленно и наталкивалось на пассивное сопротивление туземцев. Особенно сложно было создать рынок труда. «В первоначальный период колониализма нигде в Африке туземцы добровольно не нанимались на работу. Мысль об оставлении своего родного поселка, земли, находящейся в собственности родовых групп, ради того, чтобы отправиться зарабатывать деньги, которым туземец не знал цены, в места, находящиеся на значительном расстоянии от родного дома, не представлялась тогдашнему африканцу ни правильной, ни справедливой». Чтобы приобщить население к рынку труда, колониальное государство вынуждено было прибегать к различным формам принуждения, начиная от более жестких в немецких колониях и бельгийском Конго и заканчивая более мягким в британских владениях, где туземцев побуждали зарабатывать деньги, облагая их налогами. И все же лишь к концу колониального периода можно было говорить о том, что подобные усилия завершились успехом, по крайней мере, в ряде африканских стран».
Там же:
«Первой попыткой германского империализма проверить на прочность Британскую империю была англо-бурская война. С точки зрения европейского общественного мнения столкновение 2 маленьких бурских республик на юге Африки с Британией воспринималось как героическая борьба горстки белых поселенцев против Левиафана империи. На практике все выглядело несколько иначе. Уже в 1896 немецкие войска были посланы в Африку, готовые в случае необходимости поддержать буров в Трансваале и Оранжевой республике, а немецкие крейсеры подошли к берегам Мозамбика, добиваясь от португальских властей разрешения на проход немецких подразделений через их территорию. В отличие от Британской империи, буры тщательно готовились к войне, а Германия обеспечила их армии самым современным оружием, включая новейшие пулеметы и крупнокалиберную артиллерию, которая существенно превосходила британскую. Именно этим техническим превосходством буров и объясняются тяжелые поражения английских войск, сопровождавшиеся ужасающими, невиданными доселе потерями: сражения в Южной Африке предвосхищали бойню Первой мировой войны.
Англо-бурская война, как и последовавшая за ней русско-японская, не только знаменовала собой начало новой эры – борьбы за империалистический передел мира, но и оказалась прообразом целого ряда «периферийных» войн XX в., когда столкновение великих держав происходило опосредованно. Германия действовала через буров так же, как позднее Советский Союз боролся с США, опираясь на Северный Вьетнам, Северную Корею и арабские страны, а Америка наносила удары по советским позициям, используя Израиль и афганских повстанцев. Отныне локальные войны становятся частью глобального противостояния.
В конечном счете дисциплинированная и набравшаяся нового боевого опыта британская армия смогла преодолеть сопротивление буров. Парадоксальным образом война в Южной Африке породила среди англичан и жителей доминионов волну патриотических чувств и имперского энтузиазма, хотя, как отмечают многие исследователи, накануне конфликта «британцы отнюдь не были едины в поддержке империализма». Если для внешнего мира африканская война воспринималась как пример агрессии мощной державы против маленьких свободолюбивых поселенческих республик, то внутри самой Британской империи эта война стала высшей точкой консолидации и ощущения внутреннего единства. Ряды армии, сражающейся против буров, пополнили многочисленные волонтеры из Канады, Австралии, Новой Зеландии и даже из Индии. Никто иной, как Мохандас Ганди (Mohandas Gandhi), будущий лидер борьбы за независимость Индии, помогал сформировать Индийский медицинский корпус (Indian Ambulance Corps), в котором он сам служил и даже получил боевую награду. После смерти королевы Виктории он возглавил в Дурбане (Durban) индийскую траурную процессию и от имени индийских подданных короны в Африке послал в Лондон телеграмму, соболезнуя королевской семье в связи с кончиной «величайшего и самого любимого монарха в мире» (of the greatest and most loved Sovereign on earth).
Далеко не все решается качеством вооружения. Под командованием генерала Робертса английские войска научились избегать лобовых столкновений с неприятелем, предпочитая обходные маневры, направленные на окружение противника. Все основные города Трансвааля и Оранжевой республики были захвачены. Борьба продолжалась еще в течение некоторого времени – потерпев поражение на поле сражений, буры перешли к тактике партизанской войны. Как заметила американская «The Nation», разгромив армии буров, лорд Робертс «вскоре вынужден был обнаружить, что одно дело завоевать страну, другое – умиротворить ее». Но партизанской войне буров английские генералы противопоставили свое собственное изобретение, которому тоже предстоит сыграть значительную роль в XX в. – концентрационные лагеря. По признанию самих английских историков, в этих лагерях погибло не менее 20 тысяч женщин и детей.
Впрочем, решающую роль в прекращении войны сыграли не репрессии против мирного населения, а способность английских властей использовать против колонистов-буров коренное чернокожее население. Африканцам не доверяли, старались не вооружать их огнестрельным оружием, но в конечном счете именно они решили исход борьбы.
(Этот абзац вверг меня в состояние когнитивного диссонанса, ибо противоречит всем остальным источникам, вкл. душку Давидсона. – Р.)
Как обычно бывало в истории Британской империи, за подавлением вооруженного сопротивления последовал в 1902 очередной компромисс – мирный договор был подписан в поселке Феринихинг под Преторией (the Treaty of Vereeniging) и оказался крайне выгодным для побежденных. На место британских колоний и бурских республик пришел новый доминион – ЮАС, в котором бурские элиты получили решающее политическое влияние (ключевые позиции в бизнесе остались за английской буржуазией). В 1914 южноафриканские войска, возглавляемые закаленными в боях бурскими генералами, уже сражались за Британскую империю против немцев на территории нынешней Намибии (Германской Юго-Западной Африки)».
В общем и целом – тов. Кагарлицкий знает матчасть, в отличие от многих историков-любителей. Особый респект за правильную аналогию: «Германия действовала через буров так же, как позднее Советский Союз боролся с США, опираясь на Северный Вьетнам, Северную Корею и арабские страны, а Америка наносила удары по советским позициям, используя Израиль и афганских повстанцев». А то ведь с непривычки м. б. непонятно: почему Ленин считал эту войну империалистической, ведь по его же утверждению империализм – это высшая стадия капитализма? У буров стадия была явно не высшая – даже пониже Российской империи.
Ну и на закуску:
«Традиционным примером успешного применения западной демократической модели в постколониальном мире принято считать Индию, однако на ней список стабильных демократий в освободившейся от западного господства Азии начинается и заканчивается. Формальное соблюдение правил многопартийной системы, характерное для Африки, начиная с 1990-х, также не говорит о глубокой демократизации общества, тем более, что избирательные кампании регулярно завершались в 2000-х межплеменной резней, даже в странах, считавшихся стабильными (Кот д'Ивуар, Кения и т. д.). Случай Индии – не столько исключение, подтверждающее правило, сколько доказательство совершенно иного правила: западная социально-культурная система уже не была для этой страны «чужой» и внешней после 4 столетий сосуществования с европейцами. К тому же она была не привнесена сюда извне, не навязана сверху, а напротив, завоевана снизу самим индийским обществом. Парадокс в том, что именно британцы склонны были в Индии сохранять – в модернизированном виде – политические структуры, оставшиеся со времен Великих Моголов, тогда как индийское общество, напротив, с 1880-х добивалось реформы политической системы по английскому образцу.По той же причине примером реально укоренившейся демократии может быть и Южная Африка после падения апартеида: мало того, что европейцы и коренное население здесь жили вместе на протяжении столетий, но именно коренное африканское население путем долгой борьбы добилось соблюдения европейских норм политического представительства».
1) Антикапиталист Робин Гуд
Ролик длится больше 9 мин, поэтому из сострадания к френдам я даю заодно и текстовую версию.
«Когда я читал коммунистический манифест ещё в юности, будучи студентом, я тогда уже обратил внимание на соответствующий параграф, который мне показался даже не апологетикой капитализма, а очевидной пропагандой идеи о стихийности и естественности капитализма. Это место, где Маркс и Энгельс пишут, что капитализм сам открывает себе дорогу, что низкая цена товаров европейской буржуазии – это и есть та тяжёлая артиллерия, которая открывает все рынки и рушит все китайские стены всех варварских народов. Эта фраза про «варварские народы», конечно, меня сильно покоробила.
Но когда начинаешь читать текст дальше, понимаешь, что ничего нового Маркс и Энгельс не написали – они повторили Адама Смита и вообще просветителей XVIII в., который уверены в естественности рыночных отношений. Вот вы оставьте людей как они есть, не трогайте – и они сами собой тут же создадут рынок и сделают его капиталистическим. Локк вообще уверен, что собственность – это врождённое право, т. е. человек рождается уже собственником. Только эту собственность он должен где-то приобрести, но инстинкт собственника уже заложен.
У Маркса это немного по-другому – он понимает всё-таки, что этот рынок сложился исторически, что этого не было всегда. Но капитализм сам собой всё же вырастает из феодализма, из докапиталистических форм.
И в итоге получается, что либералы действительно могут предъявить социалистам некий демократический упрёк. Вы же сами признаёте, говорят они, что капитализм вырастает снизу, стихийно, естественным образом. Значит, это что-то демократическое, нормальное. А вы-то своё, социалистическое, общество хотите построить сверху вниз, взяв государство и с государственной властью построив соответствующие структуры.
Это то, что мы находим у Каутского и тем более у Сталина. Там всё доводится до предела, и понятно, что только сверху, только диктатом, только планом и т. д. можно всё это внедрить. Т. е. получается, что капитализм изначально всё-таки демократичен, несмотря на все свои издержки и проблемы, а социализм заведомо предполагает некий авторитаризм, движение сверху вниз и, в общем, антидемократизм по своей сути.
Но когда вы начинаете изучать историю, вы обнаруживаете, что дело обстоит несколько иначе. И когда я начинал писать книгу «От империй к империализму», я довольно много возился с материалами в т. ч. 18-го в., например, с прессой. И это было очень забавно – читать старые журналы и газеты. Газеты – это вообще просто замечательно, потому что я много видел старых картин, гравюр, где какой-нибудь джентльмен сидит в кресле и с лупой читает газету. Я всё думал – почему лупа? Что, очков ему было недостаточно очки-то были уже. А потом, когда я взял в руки эти газеты, я понял, что по-другому их читать невозможно. Там шрифт настолько мелкий, что лупа была естественным инструментом – газету можно было прочитать только так.
Когда я всё это начал читать, то обнаружил совершенно другую картину. А именно – то, что традиционное население, старое, докапиталистическое хозяйствование не хотело никакого рынка и не давало возможностей для развития рынка. Т. е. рынок где-то, в каких-то анклавах зарождался, возникали какие-то отдельные точки роста. Но потом эти точки очень быстро упирались в то, что выше или дальше определённого предела они расти не могут, потому что остальное общество это не принимает. И главная проблема, которая была постоянно у предпринимателей, состояла в том, что населению не нужны деньги, не нужны товары. Население не идёт на рынок, не продаёт свою рабочую силу, ничего не покупает и ничего там не продаёт. Потому что оно живёт натуральным хозяйством, и плевать оно хотело на все эти рыночные приманки. Причём убедить, уговорить было невозможно.
Это, кстати, замечательно передано в советском, немного российском анекдоте про негра, который сидит под пальмой, ничего не делает. К нему подходит белый парень и говорит: «Что ж ты тут сидишь? Там бананы сверху растут. Полезай на дерево, собери бананы, собери их в город, продай». «Ну и что?» «Ну продай, у тебя будут деньги. На эти деньги ты купишь тачку, привезёшь эту тачку, загрузишь ещё больше бананов, привезёшь в город, продашь». «Ну и?» «Ну потом купишь телегу, на телеге ещё больше бананов отвезёшь, продашь. А потом наймёшь кучу народу. Весь этот народ будет кругом лазить собирать бананы, а ты будешь лежать под деревом и ничего не делать». «На что негр говорит: «Ну а я и сейчас лежу под деревом и ничего не делаю».
И мне всегда казалось, что это такая шутка, немножко дурацкая, немножко расистская. Но потом, когда я делал книгу, я начал читать материалы британской администрации в Кении. А надо сказать, что Кения была такая идеальная колония – хотели сделать витрину британского колониализма. Там никаких жестокостей, зверств, безобразий не было, всё было очень цивильно, очень гуманно. И постоянная тема переписки чиновников – как их заставить пойти в город что-нибудь продать? Мы готовы заплатить, нам выделили бюджет, чтобы их нанять на работу, мы можем им платить хорошую зарплату. Но они не идут наниматься, они не уходят из своей деревни!..
И ничего не работало совершенно. Просто в ГУЛаг их забрать нельзя, потому что это была хорошая, добрая колония, где нельзя было под пулемётами гнать на работу, а никакие другие методы не работали в принципе. Пока, наконец, не поняли, что всё равно надо действовать принуждением, но более мягким. Надо всех обложить налогом, а налог собирать в денежной форме. И тогда люди будут вынуждены под угрозой полицейского насилия пойти в город что-нибудь продать, или наняться на работу, или ещё что-то сделать. Вот таким способом и заставили людей выйти на рынок.
Так вот, потом я уже понял, задним числом, что ровно то же самое происходило и в самой Британии, только на несколько столетий раньше. И баллады о Робин Гуде – они на самом деле об этом. Почему такая ненависть к шерифу Ноттингемскому, который собирает у них налоги? Налоги, кстати, не очень высокие, даже по средневековым понятиям – ничего страшного. Но денег нет. Проблема в том, что чтобы хоть какие-то деньги заработать, люди должны полностью поменять весь свой образ жизни, образ труда, сажать другие культуры, а не те, которые они выращивают традиционно для себя. Полностью ломается вся жизнь. Всё существование должно быть изменено, чтобы эти налоги, несколько злосчастных серебряных пенни, вынести и отдать шерифу. Т. е. королевская власть проводит в XIII в. в отношении собственного населения ту же политику, которую потом заново догадались проводить уже по отношению к колонизованному населению в Африке.
Иными словами, без государственного принуждения, без очень большой доли насилия – порой насилия очень свирепого, потому что я беру такие nice stories, относительно благополучные. А как быть с рабством негров? С тем, что тысячи и тысячи людей загоняют в рудники Южной Америки? Т. е. с тем капиталистическим ГУЛагом, который был создан в XVI-XVII вв. и благополучно существовал кое-где до н. XIX в. И в Индонезии голландцы построили настоящий ГУЛаг, и в Африке периодически такие вещи были. Не говоря уже о том, что концлагеря, собственно, придумали цивилизованные британцы во время войны с бурами – но, правда, для других целей, для военных.
Но в любом случае если бы не было постоянного жёсткого давления и принуждения, то капитализм просто бы не сформировался. Или, вернее, не сформировался бы в том виде, как мы его знаем. Было бы что-то другое – может быть, в чём-то похожее, в чём-то нет, но то, что мы знаем сейчас как капитализм – это результат мощнейшего государственного принуждения, мощнейшей дозы государственного насилия, которое общество постоянно вынуждено принимать.
И, с другой стороны, само государство трансформируется. То государство, которое было у шерифа Ноттингемского, или у королевы Виктории, или современное британское государство и российское государство – это не одно и то же. Они видоизменяются, в т. ч. и в том, как они насилием принуждают население к рынку, к капиталистическому поведению. И чем больше государство применяет насилие, чтобы заставить всех жить по законам рынка и капитализма, тем больше оно само становиться капиталистическим. Трансформация государства – это трансформация государственного насилия от такого патриархально-традиционного, консервативного к насилию агрессивному, модернистскому, ориентированному на изменение общества. И это насилие гораздо более страшное и жестокое».
Употребление этого страшного слова «ГУЛаг» по отношению к либеральным, демократическим, свободным, рыночным го-вам способно вызвать неприятные ощущения в филейной части у любителей фапать на Запад как на источник Всего Хорошего. Впрочем, не могу молчать о малоизвестном факте: банту, которых во время АБВ британцы отправляли в концлагеря, должны были оплачивать или... отрабатывать своё содержание. Такая вот расовая дискриминация за колючей проволокой... Немцы через несколько лет в ЮЗА делали то же самое.
Ну ровно такая же хрень, как в Кении, была и в Натале. После англо-бурской войны надо было восстанавливать разрушенное. В бывших республиках вырос спрос на рабочую силу, ну и цена её, надо полагать, тоже. И зулусы пошли на шахты Трансвааля – вместо того чтобы наниматься к натальским фермерам. Те сперва офигели от такого кидалова, а потом нашли выход – подушный налог. Чтобы на него заработать, все мужчины должны были уходить из хозяйства. В принципе это было не так критично, потому что земледелие у них было мотыжное, и занимались им женщины, а мужчины пасли скот – что можно поручить подросткам. Но зулусы всё равно обиделись, и некоторые племена восстали. Конец был немного предсказуем, но факт остаётся фактом: «мягкое принуждение» работает не всегда...
Об этом же здесь:
От империй – к империализму Государство и возникновение буржуазной цивилизации
«Внедрение капитализма в новых колониях происходило медленно и наталкивалось на пассивное сопротивление туземцев. Особенно сложно было создать рынок труда. «В первоначальный период колониализма нигде в Африке туземцы добровольно не нанимались на работу. Мысль об оставлении своего родного поселка, земли, находящейся в собственности родовых групп, ради того, чтобы отправиться зарабатывать деньги, которым туземец не знал цены, в места, находящиеся на значительном расстоянии от родного дома, не представлялась тогдашнему африканцу ни правильной, ни справедливой». Чтобы приобщить население к рынку труда, колониальное государство вынуждено было прибегать к различным формам принуждения, начиная от более жестких в немецких колониях и бельгийском Конго и заканчивая более мягким в британских владениях, где туземцев побуждали зарабатывать деньги, облагая их налогами. И все же лишь к концу колониального периода можно было говорить о том, что подобные усилия завершились успехом, по крайней мере, в ряде африканских стран».
Там же:
«Первой попыткой германского империализма проверить на прочность Британскую империю была англо-бурская война. С точки зрения европейского общественного мнения столкновение 2 маленьких бурских республик на юге Африки с Британией воспринималось как героическая борьба горстки белых поселенцев против Левиафана империи. На практике все выглядело несколько иначе. Уже в 1896 немецкие войска были посланы в Африку, готовые в случае необходимости поддержать буров в Трансваале и Оранжевой республике, а немецкие крейсеры подошли к берегам Мозамбика, добиваясь от португальских властей разрешения на проход немецких подразделений через их территорию. В отличие от Британской империи, буры тщательно готовились к войне, а Германия обеспечила их армии самым современным оружием, включая новейшие пулеметы и крупнокалиберную артиллерию, которая существенно превосходила британскую. Именно этим техническим превосходством буров и объясняются тяжелые поражения английских войск, сопровождавшиеся ужасающими, невиданными доселе потерями: сражения в Южной Африке предвосхищали бойню Первой мировой войны.
Англо-бурская война, как и последовавшая за ней русско-японская, не только знаменовала собой начало новой эры – борьбы за империалистический передел мира, но и оказалась прообразом целого ряда «периферийных» войн XX в., когда столкновение великих держав происходило опосредованно. Германия действовала через буров так же, как позднее Советский Союз боролся с США, опираясь на Северный Вьетнам, Северную Корею и арабские страны, а Америка наносила удары по советским позициям, используя Израиль и афганских повстанцев. Отныне локальные войны становятся частью глобального противостояния.
В конечном счете дисциплинированная и набравшаяся нового боевого опыта британская армия смогла преодолеть сопротивление буров. Парадоксальным образом война в Южной Африке породила среди англичан и жителей доминионов волну патриотических чувств и имперского энтузиазма, хотя, как отмечают многие исследователи, накануне конфликта «британцы отнюдь не были едины в поддержке империализма». Если для внешнего мира африканская война воспринималась как пример агрессии мощной державы против маленьких свободолюбивых поселенческих республик, то внутри самой Британской империи эта война стала высшей точкой консолидации и ощущения внутреннего единства. Ряды армии, сражающейся против буров, пополнили многочисленные волонтеры из Канады, Австралии, Новой Зеландии и даже из Индии. Никто иной, как Мохандас Ганди (Mohandas Gandhi), будущий лидер борьбы за независимость Индии, помогал сформировать Индийский медицинский корпус (Indian Ambulance Corps), в котором он сам служил и даже получил боевую награду. После смерти королевы Виктории он возглавил в Дурбане (Durban) индийскую траурную процессию и от имени индийских подданных короны в Африке послал в Лондон телеграмму, соболезнуя королевской семье в связи с кончиной «величайшего и самого любимого монарха в мире» (of the greatest and most loved Sovereign on earth).
Далеко не все решается качеством вооружения. Под командованием генерала Робертса английские войска научились избегать лобовых столкновений с неприятелем, предпочитая обходные маневры, направленные на окружение противника. Все основные города Трансвааля и Оранжевой республики были захвачены. Борьба продолжалась еще в течение некоторого времени – потерпев поражение на поле сражений, буры перешли к тактике партизанской войны. Как заметила американская «The Nation», разгромив армии буров, лорд Робертс «вскоре вынужден был обнаружить, что одно дело завоевать страну, другое – умиротворить ее». Но партизанской войне буров английские генералы противопоставили свое собственное изобретение, которому тоже предстоит сыграть значительную роль в XX в. – концентрационные лагеря. По признанию самих английских историков, в этих лагерях погибло не менее 20 тысяч женщин и детей.
Впрочем, решающую роль в прекращении войны сыграли не репрессии против мирного населения, а способность английских властей использовать против колонистов-буров коренное чернокожее население. Африканцам не доверяли, старались не вооружать их огнестрельным оружием, но в конечном счете именно они решили исход борьбы.
(Этот абзац вверг меня в состояние когнитивного диссонанса, ибо противоречит всем остальным источникам, вкл. душку Давидсона. – Р.)
Как обычно бывало в истории Британской империи, за подавлением вооруженного сопротивления последовал в 1902 очередной компромисс – мирный договор был подписан в поселке Феринихинг под Преторией (the Treaty of Vereeniging) и оказался крайне выгодным для побежденных. На место британских колоний и бурских республик пришел новый доминион – ЮАС, в котором бурские элиты получили решающее политическое влияние (ключевые позиции в бизнесе остались за английской буржуазией). В 1914 южноафриканские войска, возглавляемые закаленными в боях бурскими генералами, уже сражались за Британскую империю против немцев на территории нынешней Намибии (Германской Юго-Западной Африки)».
В общем и целом – тов. Кагарлицкий знает матчасть, в отличие от многих историков-любителей. Особый респект за правильную аналогию: «Германия действовала через буров так же, как позднее Советский Союз боролся с США, опираясь на Северный Вьетнам, Северную Корею и арабские страны, а Америка наносила удары по советским позициям, используя Израиль и афганских повстанцев». А то ведь с непривычки м. б. непонятно: почему Ленин считал эту войну империалистической, ведь по его же утверждению империализм – это высшая стадия капитализма? У буров стадия была явно не высшая – даже пониже Российской империи.
Ну и на закуску:
«Традиционным примером успешного применения западной демократической модели в постколониальном мире принято считать Индию, однако на ней список стабильных демократий в освободившейся от западного господства Азии начинается и заканчивается. Формальное соблюдение правил многопартийной системы, характерное для Африки, начиная с 1990-х, также не говорит о глубокой демократизации общества, тем более, что избирательные кампании регулярно завершались в 2000-х межплеменной резней, даже в странах, считавшихся стабильными (Кот д'Ивуар, Кения и т. д.). Случай Индии – не столько исключение, подтверждающее правило, сколько доказательство совершенно иного правила: западная социально-культурная система уже не была для этой страны «чужой» и внешней после 4 столетий сосуществования с европейцами. К тому же она была не привнесена сюда извне, не навязана сверху, а напротив, завоевана снизу самим индийским обществом. Парадокс в том, что именно британцы склонны были в Индии сохранять – в модернизированном виде – политические структуры, оставшиеся со времен Великих Моголов, тогда как индийское общество, напротив, с 1880-х добивалось реформы политической системы по английскому образцу.По той же причине примером реально укоренившейся демократии может быть и Южная Африка после падения апартеида: мало того, что европейцы и коренное население здесь жили вместе на протяжении столетий, но именно коренное африканское население путем долгой борьбы добилось соблюдения европейских норм политического представительства».
