(no subject)
23/01/2005 03:16 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
rositsaПродолжение
Соколов: Потом 3 гимназистов вывели на открытый суд в Скопье - редкий случай для системы коммунистического террора.
Поплавский: Меня, Парлича и Тоше Стефановского судили. Суд я и мои товарищи ждали 6 месяцев, хотя обычно быстрее проводили такой процесс. Почему? Видимо, долго решали, что делать с этим советским гражданином. После 6 месяцев меня оттуда берут на суд, там появляемся я, Парлич и Стефановский Тоше. А тот, которого выпустили, четвертый, Милош Лисонек, - он был свидетелем.
Соколов: А провокатор так и не появился?
Поплавский: На суде спрашивают: "У вас был оружие?" Я говорю: "Было". - "Что?" - "Пистолеты". - "Сколько?" - "3. 1 был у меня, другой был у Парлича, у папы его "ТТ" от войны остался, и он стащил. А третий был у этого - Зорана Бугоева, который, не знаю по каким причинам, здесь не присутствует ни как обвиняемый, ни как свидетель".
Все мои одноклассники, которых там было много, уже видели Зорана, что это все от Зорана, оказывается, пошло - вот эта провокация, раскрытие, все.
В суде я говорил, что я не был согласен с политикой Тито.
Оружие привезли - это не наше. "Зачем?" - "Для самообороны. Не для свержения властей".
2 раза меня спрашивали, чувствую ли я себя виновным и раскаиваюсь ли. Я говорил: "Виноват, но не раскаиваюсь". - "Как так?" - "Я знаю, что нарушил законы югославские, и поэтому виноват. Но что я их нарушил, я не раскаиваюсь". Вот такой мой ответ был.
Это на суде ничего, прошло.
Мамаша моя заядлая такая, она бурная женщина была, темпераментная. Вдруг слышу голос, мать кричит из зала: "Держись, сынок! Пусть и 20 лет тебе дадут!" Я говорю: "Ой, мама, и ты попадешь сюда". Так оно и было - и ее забрали.
Соколов: Владимир Поплавский получил 6 лет заключения. Как он считает теперь, могло быть и хуже.
Поплавский: Значит, Стефановский, Парлич и я.
Соколов: И дали 6 лет вам:
Поплавский: И 2 - по 3. Возвращаемся в эту большую камеру. "Ну, как?" - "6 лет дали". А в этой же комнате был мой же ровесник из русских, фамилия его Добровольский, по-моему, была. Мама у него сербка, а папа русский. И он за короля какую-то организацию создал: то же самое - листовки, организация. Ему 17 месяцев или 1,5 года дали. Не было уже актуально:
А тут такая махина - Советский Союз - висит над тобой.
Соколов: А вы в тот момент своих взглядов не стали менять, не было сомнений?
Поплавский: Нет, не было.
Соколов: В это же время были арестованы и отец Владимира, Вячеслав Поплавский, а в 12.1949 - и мать, Богданка Поплавская.
Поплавский: В 1948 меня арестовали, потом - маму, потом - отца. И тоже вызвали: "Репатриироваться хотите?" - "Хочу". - "Куда?" - "В Болгарию". - "Пиши заявление". Написал. Взяли.
А мать арестовали за что? Говорили: "Почему вы, когда мы арестовали вашего сына, не к нам пришли - мы же арестовали, а ходили в советское посольство, там требовать защиту?"
И 8 месяцев держали маму, но придраться не к чему - выпустили, как и отца.
Соколов: 17 лет и 7 месяцев от роду гимназист из Скопье Владимир Поплавский в 1948 попал по приговору югославского суда в Скопье сначала в обычную колонию Идрисово, а потом там же был заключен в отдельную камеру для политических с индексом "ИБ" - Информбюро, то есть для врагов Тито.
Поплавский: Идрисово - там были и политические, и уголовники вместе. Были албанцы, были ВМРО. Из русских штатских нас 3 было, потому что других наших посылали на Голый остров сразу со следствия. А военных было, вот 26 человек, которые сидели, - это были военные. Прибыл в эту колонию и поработал до конца, наверное, 1949 со всеми.
Условия бытовые ужасные. Комната - по 80, 90, 120 человек, тоже на полу. Распределено каждому - 35, 36, 37 сантиметров. На боку спишь, потом староста кричит: "Переворачиваемся!" Ну, как шпроты. Духота неимоверная. Поскорее утром хотелось на завтрак - и на улицу, во двор.
Тогда мечтал: ох, выйду на свободу когда, буду только с природой, буду жить в лесу.
Я там пробыл с середины до конца 1949. К концу 1949 начали прибывать военные, из военного гарнизона, просоветские, их не пускали никуда, и меня забрали тоже к ним. Сидели в изоляции 8 месяцев. Началась та же система, что на Голом острове: бойкот, коллектив, актив, выяснение отношений, позиции, конференции:
Соколов: То есть пытались как-то идеологически влиять, заставить признаться, что вы неправы?
Поплавский: Вот это югославам и нужно было. Это было управление, старосту вызывали - македонец, капитан какой-то бывший был. И тоже начали проводить конференции, выяснение позиций, тоже начали бойкоты, указали бойкот. Я, капитан Трайкович, 4-5 человек бойкотами были. С тобой никто не разговаривает.
Соколов: За что?
Поплавский: А потому что они, исправившиеся, изменили свою позицию, - и они не предатели, а ты нет.
Соколов: В это время СССР в борьбе с режимом Тито использовал и дело Владимира Поплавского, и он даже попал в списки советских граждан - жертв, как в ООН говорил Вышинский, "преступной клики Тито-Ранковича".
Поплавский: Ой, шум такой! "Белая книга" была югославская, ноты отсюда: арестовывают советских граждан в Югославии, проклятая клика Тито-Ранкович репрессирует советских граждан! Была нота отсюда, и вы знаете, что ответили: "Ради бога, всех советских граждан забирайте и верните наших детей". Тут были в детдомах дети погибших партизан, коммунистов.
Соколов: В Советском Союзе?
Поплавский: Да. И сказали: "Давайте наших детей - забирайте ваших граждан". И советские замолчали. Эта была пропаганда.
Соколов: Владимира Поплавского в колонии Идрисово снова вызвали на допрос сотрудники УДБ.
Поплавский: 2 были из следственных органов, и тоже был такой вопрос: "Виноват? Раскаиваешься? Или ты будешь работать на нашу партию, на нашу страна, или тебя не будет - выбирай. Ничего нам это не стоит, попытка бегства - получил пулю, и все. Сейчас сиди и через 3-4 дня приходи и скажи ответ". Что делать? Я говорю Трайковичу: "Трайкович, что делать? Действительно ведь кокнут". Он говорит: "Володя, трудная ситуация. Но сам не ходи. Если нужно, пусть они зовут. Ты сиди". Я не пошел, и меня уже не вызывали.
Соколов: Родителей Владимира Поплавского все же выпустили из тюрьмы, но выселили из дома. Из колонии нераскаявшихся коминформовцев постепенно стали вывозить куда-то на юг:
Поплавский: Началось в середине 1950. Вдруг приходят из управления: "Кого прочитаем - собирать вещи и выходить в коридор". Читали, читали, читали, остался я и человек еще 7-8. По какому принципу - непонятно, из военных тоже остались, и я остался, других забрали. Мы говорим: "Куда их отвезли, черт их разберет. Может, выпустят". Потому что уже первую группу с Голого Отока в 1950 или в 1949 встречали на Северной Адриатике пароход, с цветами - поправившиеся бывшие сталинские элементы.
Соколов: Перевоспитавшиеся.
Поплавский: По всей стране 2 корабля таких встречали, а потом отказались от этого. И мы думали: может быть, и этих выпустят? А нас за что тогда? Ну, бойкотированные тоже одни остались, другие уехали, не поймешь что. А потом - 02.1951, уже и за нами тоже пришли, вещи собирать.
Соколов: И вот - вагоны, дорога на Юг и Голый Остров - Голый Оток. Переезд. Прогон через строй.
Поплавский: Самый гадкий год был - 1950-51. Вот моя группа, седьмая, - единственная, которая была прогнана сквозь весь строй в 3000 человек. Восьмую уже "принимали" только человек 100, которые их били.
Соколов: Прием в "члены коллектива" на Голом Острове. Здесь было 3 категории зэков.
Поплавский: 3 ранга - "бойкот", "член коллектива", "член актива".
Соколов: Как молодого Владимира Поплавского члены коллектива выслушали и приняли в свои ряды. Без бойкота и проработки.
Поплавский: Конференция - там я объяснял. Через 10 дней, ну, пока пропустят, прибыло там в барак 15 новых, и каждый вечер по 1 - 15 новых пройдет. Я рассказывал, была конференция, я все говорил: так и так, мы организовали группу, потом меня судили, потом я был там, работал, потом на кирпичном заводе: Ну, стоит парень, 20 лет. Решили, староста говорит: "Я думаю, можно его в коллектив. Как вы думаете?" - "Ну, можно, можно! Пусть идет". И в коллектив приняли. А потом тоже в актив принимали, и тоже я ходил к следователю.
Некоторые говорят, пишут мемуары, кто там был, что на Голом Отоке были провокаторы, все боролись, были такие герои. Какие там герои?! Ни одного я там не видел, кроме 1, действительно, героя - Владимира Дапчевича, брата Пеко Дапчевича, известного югославского революционера. Вот он был неумолим, его гнали, физическое давление было, но и считались - как-никак Пеко рядом с Тито. (А Каганович дал брату пистолет...) А другие все это: Там невозможно было быть героем - или тебя не будет, убьют. Будут бить, когда совсем плохо - подлечат, и опять бить. Все время так.
Соколов: Владимиру Поплавскому повезло. Если коллектив ответы не удовлетворяли, на допрашиваемого сыпались новые вопросы и угрозы, с дикими криками люди набрасывались на несчастного, его били, пропускали сквозь строй, что нередко приводило к смерти - пишет в своей книге Драгослав Михайлович. Бойкот - это означало, что зэк лишался всех прав. С ним не разговаривали, его ставили на самые опасные работы. Таких называли "Бандой", заставляли на груди носить плакаты: "Вражеский прислужник", "Предатель", "Сталинист", "Моральное ничтожество".
Поплавский: Человек может быть зверь, а может быть и святой. Звереет человек. Уже привыкаешь и к крови, ко всему. Неделю как мы прибыли - и тоже лупили все.
Потом, когда политконференция была, давали объяснения - и по ходу дела несколько раз могли тебя выгнать на улицу и тоже бить.
1, я помню, экономиста из Загреба избивали. За что его отлупили, не знаю. Лежал. Строй. Ногами бьют человека, я вижу, абсолютно без сознания. Абсолютно не соображают ничего люди, ногами, кулаками, лицо - месиво: Кто? Арестанты же сами.
Соколов: В центре Голого острова был спецбарак - для высокопоставленных оппозиционеров - членов ЦК, генералов:
Поплавский: Верхушечные эти политические фигуры - там и военные атташе, генерал Полянец тоже там был. Они были на этом Голом Отоке. У нас был общий лагерь, бараки. Это остров был 3 на 4 км. С другой стороны острова был женский лагерь - все об этом молчали, но знали, что там женщины. А наверху был объект 101 так называемый. Потом уже Владо Дапчевич рассказывал, он был в этом объекте, что это был котлован 6 или 10 соток, в камне выдолблен, метра 3-4 глубиной - и там барак, арестанты, спускаешься по лесенке туда. И весь этот котлован был заминирован. В случае чего, если советская армия ворвется в Югославию, - бум, и нет ни этого барака, ни этих 20-25 человек объекта 101. Там сидели, я знаю, Владимир Дапчевич, был Полянец, вот этот вот военный атташе, был Жигич (или Жижич), военный прокурор югославской армии, ну, такие вот верхушечные оппозиционеры, Брыкич, по-моему, там был. Эта верхушка сидела в этом котловане, заминированном.
Соколов: Об удачных побегах с Голого Острова Владимир Поплавский не слышал.
Поплавский: На Голом Отоке - пытались. Голый Остров находился в 1,5-2 км от соседнего острова Раб и км 3 от берега. Мы же там были практически свободны, потому что никого практически на острове, кроме нас, не было. В каменоломне работали всегда под контролем бригадиров.
Был 1 случай такой или 2 - считают, а двоих нет. И на следующий день или через день сказали, что двое дураков спрятались где-то в складских помещениях, попытались на лодке перейти. Там же патрульный катер все время вокруг ходил, вокруг острова, и днем, и ночью. И их поймали.
Я тоже видел потом - хороший парень был, из военных тоже, лейтенант, работал сапером, и еще второй. Как начали взрывать скалу, они убежали - 1 в 1 сторону, другой в другой сторону. Говорят, поймали и убили. Еще другой, говорят, добрался до Раба, но там местное население его выдало. Это не сибирская тайга, где можно, если тебя медведи не съедят, как-то добраться до железной дороги. Там - море вокруг.
Соколов: Интересно, что для разоблачения сталинской версии коммунизма коммунисты титовские использовали мемуары попавших в СССР на Лубянку и в ГУЛАГ антикоммунистов и бывших коммунистов.
Например, мемуары немецкой коммунистки Маргарет Бубер-Нейман.
Поплавский: Я помню, у нас на Голом Отоке радиофицированные все бараки были. И читали книгу Маргариты Бумер-Нейман, жены немецкого коммуниста, члена Политбюро ГКП даже, по-моему, которая бежала от Гитлера в Советский Союз. И здесь их, как миленьких, арестовали, когда начались чистки, Маргариту Нейман и ее мужа, она его так больше и не видела. Несколько раз лично Вышинский с ней разговаривал, и отправили ее в Сибирь, в лагеря. Книга называлась "В плену у Гитлера и Сталина".
И вот эта книга была напечатана в Югославии, нам читали это по радио там, мы все слушали тихо и внутри смеялись - нам бы такие курортные условия. (Что ж титовцы не нашли чего-нибудь пострашнее? Хотя Солженицын тогда ещё не печатался)
Что там было? Были вши, были клопы, ужасное питание. Трупы зимой штабелями во дворе лежали, а весной их хоронили.
Голый Оток - это другая история. На Голом Отоке что было - не давали умереть. Огромное физическое и психическое давление. Это я молодой такой, тем более я пришел на Голый Оток, уже будучи в общей колонии. А у других головы все, уши отбиты - испорчены, все это деформировано. Все было.
И говорили: "Нам бы такую смерть". Там были попытки, люди бросались в каменоломни. Ничего - возьмут, вылечат и такое тебе потом устроят! Троих прикрепят к тебе, они будут днем и ночью сидеть с тобой, чтобы ты глупости не делал, и будут тебя так гнать на работу, и каждый вечер пропускать сквозь строй, барачный строй. Когда приезжаешь - там общество в 3000 человек пропускает тебя, и получаешь 3000 ударов.
Надо иметь силу воли. 1 заключенный нашего барака разрезал себе вены крышкой от консервной банки. Это какую надо силу воли иметь - пилить этой крышкой. Вот такая рана! Я сам ее видел. Спасли. Но потом - бойкот, изоляция месяцев 6, не дай Бог что было.
Соколов: Бесконечное мучение жизни на Голом Острове заключенным титовского ГУЛАГа казалось страшнее угрозы смерти в сталинской Воркуте или на Колыме. Условия в 1951 здесь были ничем не лучше лагерей нацистских.
Поплавский: А когда прибыл на Голый в 1951, воды почти не давали пить - там не было, завозная была цистерна. Потом появился тиф. О, что было! Борьба против врага - это борьба против вшей. Средств-то нет.
Я тогда впервые в жизни видел коллективный туалет (это в России есть, а в Европе-то нет): длинный - и ямы, ямы, ямы, все сидят строем. Идешь, снимаешь штаны, простите, бить вшей невозможно, вот так сделаешь - и ползают полным-полно.
Где-то раз в 15-20 дней там были так называемые парильные: забирали все вещи, голый оденешься в одеяло, накинешь, а вещи при высокой температуре там обрабатывались. Бесполезно - вернут, а через 10 дней они опять размножатся.
И вдруг в 1952 тиф появился. О, начали люди умирать. И призадумались: весь лагерь, не дай бог, помрет.
И тогда сказали: на работу никто не идет, кранты, все бараки отмечены белой линией, докуда можно ходить.
С утра до вечера борьба против вшей. Кто не борется против вшей, тот враг народа, - будет бойкот, будет сквозь строй.
А чем бороться, когда даже порошка не давали? Кто как может.
И знаешь, средство было такое: снимаешь штаны, с голой, извините, задницей, другие бумагой тебя жгут, ты подпрыгиваешь, а здесь трещит - тык-тык, вши, вши, вши.
А то люди были... Ну, это трудно описать. Я по природе худой, да еще у меня закалка была тюремная, я работал там, похудел, конечно. Но люди-то, которым 45-50 лет, да и 35 лет, которые после следствия, ослабшие, ноги ходят плохо, питание ужасное - это живые скелеты. И я удивлялся, что может быть скелет, а на него накинута кожа. Вот все висит - руки, ноги, все. Или ноги опухшие. Утром давали кофе, ну, суррогат кофе ржаного и кусок мамалыги кукурузной. На обед - какую-то жидкость, не знаю что, вечером - то же самое. Ну, хлеба грамм 200 на обед и 200 - на ужин. Утром, по-моему, не давали.
Соколов: А посылки не разрешалось туда передавать?
Поплавский: Никаких.
Михаил Соколов: Лишь с переводом части лагеря на материк, в Биляч, а потом и после смерти Сталина условия заключения улучшились и в титовской Югославии.
Поплавский: Улучшили питание, потом и порошки ДДТ появились. Лагерь переместили. Штатских послали в военные лагеря, а военных, куда перебросили и меня, в Биляч, в Герцеговине, недалеко от Дубровника.
Вот тогда разрешили посылки раз в месяц, свидания разрешили, начали режим нормализовывать.
Видели, что люди умирают, люди выходят искалеченные, надо что-то делать, Ранкович лично 2 раза приезжал на этот остров. Это 1953 я был уже в Биляче, а 1954 - я был снова на Голом Отоке, но уже меньше года мне оставалось. Штатских потихонечку выпускали уже, это уже 1954 был. Военных еще держат довольно много здесь, они же через суд шли.
На острове был ремонт кораблей, еще чего-то, лесопилки - лесов там не было, голый камень, но с берега, с Хорватии тащили бревна, пилили. Видимо, решили Биляч освободить, как было там военное училище, так и сделать, и обратно - на Голый Оток.
И я там увидел опять Голый Оток, на котором я пробыл 1951. Потом 2 года я гулял по Билячу, был и другой остров, и опять в 1954 прибыл на Голый. Бараки там достроили - было 17, стало 24. Но режим уже другой был. Строя уже не было.
Соколов: Югославские лагеря не были аналогом сталинских. Во времена Ягоды в СССР главным был труд, и иным каторжникам Беломорканала или канала "Москва-Волга" можно было даже заработать досрочное освобождение ударничеством, получив зачеты. В ежовские и ранние бериевские времена ГУЛАГ был скорее системой массового уничтожения через убойный труд. Потом, в поздние сталинские, все вернулось к бесконечной каторге без перспектив выход на свободу. В СССР - после приговора - не было главной целью, не убив, раздавить личность и обеспечить ее полную лояльность в будущем.
А югославский лагерь в системе министра Госбезопасности Ранковича как раз ставил своей задачу через самокритику, идеологическое перевоспитание и соучастие во взаимном насилии всех лагерников добиться того, чтобы при выходе на свободу отклонившийся доселе от генеральной линии оппозиционер был до конца дней своих покорен и лоялен властям.
Поплавский: Потом, когда выпускали с Голого, начиналась вербовка. Были случаи такие, когда человек выходит, а через 2 дня опять возвращают обратно: тебя выпустили, пришел в другое место, а к тебе пришли и опять забрали - опять Голый Оток. Обыкновенно они подгоняли, чтобы ты уже в активе был, когда выходишь. Вот там уже изменился, поправился - хочешь не хочешь, но будешь "стучать". Все это знали. Меня выручало советское гражданство, я говорил: "Знаете, я от этого гражданства отказываться не хочу, потому что если я откажусь, меня заберут в армию, если я югославское гражданство приму. А мне надо закончить 2 класса - 7-ой и 8-ой - гимназии (то есть 11-ый и 12-ый). Поэтому я задерживаю гражданство пока". - "Но вы нам будете помогать?" - "Да-да-да, обязательно, конечно..."
Соколов: Голый Остров - это бесконечный каторжный труд, бесконечные кампании зачистки мозгов. Запад, которому выгоден был конфликт Тито-Сталин, не видел ни лагерей с контрреволюционерами, ни спецобъектов со сталинистами. Как-то Голый Остров посетили французские социалисты.
Поплавский: Где же были эти гуманитарные организации, Запад, когда на Голом Отоке все это творилось? Однажды приехала комиссия.
Как это выглядело? Всех загнали за проволоку, в лагерь основной, оставили человек 50 - мастерские и, по-моему, их в женский лагерь повели. Основная масса-то совсем с другого конца, в дальних бараках сидит. Им показали только мастерские, 50 человек нормальных, которые уже выходили на свободу, и все. Они посмотрели и сказали: все хорошо, гуманно. А это были все собраны туда: "Сегодня не будет работы, сидите все". Вот так комиссия французских социалистов и была там, на Голом Отоке.
Соколов: Самого Владимира Поплавского выручил и декларативный (???) югославский федерализм: каждый зэк числился за операми госбезопасности той республики, в которой его схватили. Македонский представитель УДБ оказался знакомым родителей и мужем дальней родственницы матери. Этот следователь дал Володе легкую работу.
Поплавский: Мы проходили, а он стоит. "Откуда?!" - "Из Македонии". - "Македонец? А, давай..." Прошли. А потом, наверное, сказал, что, да, я ошибался. Слава богу, что следователь македонский оказался мужем приятельницы, и жили мы в Скопье напротив. Первый хороший человек. Он говорит: "Знаешь, мы знакомы с твоей мамой. Такую знаешь - Навенька?" - "Знаю". - "Вот я ее муж. Может, в столовую пойдешь работать, на кухню?"
И он меня на кухню отправил, а там уже можно было есть, сколько хочешь. И мне повезло на этом Голом Отоке, я там работал 1 время на каменоломне, потом уже я отправился на кухню.
Потом, когда уже в Дубровнике разгружали корабли, мы разгружали корабли с желтым сахаром, американским на Голом Острове, и везде было на сербском языке: "Помощь югославскому народу от Америки". Оборудование какое-то в лагере, еще что-то.
Соколов: Все заключенные были под перманентным следствием, их водили на допросы, требовали признаний и покаяния. Но могло скостить или увеличить сроки. Русские эмигранты - заключенные на Голом Острове - не были исключением.
Русские там сидели, на Голом Острове?
Поплавский: Сидели. Немного, но большое количество эмигрантов там же было. Яков Прокопенко был, он с военными был, он тоже военный. Саша Лебедев, он в Москве потом был. Саша Лебедев и его друг - они где-то в Воеводине жили и попытались переплыть Дунай и куда-то в Румынию или Венгрию уйти в 1948-49. Вот их поймали. Уже студентами, по-моему, их взяли.
И потом, когда освобождали очередную группу на Голом Отоке, как раз этот Саша Лебедев был, а я знал по виду просто, что он русский, но так никогда мы не вступали в контакт, и опасно, вообще-то, всякое контактирование. И он был в списке на амнистию, то есть его выпускают, и вдруг в последний момент прочитали список, 100 с чем-то человек, а 20 человек осталось. Я спрашиваю: "Кто это?" - "Саша Лебедев, русский, он остался".
А меня вызывали: "Русский?" - "Да". - "Гражданство советское?" - "Да". - "Ну, ничего, молодой, посидит еще". И все, так и до конца. Полдня лишних отсидел: утром арестовали, а к обеду я только вышел.
Соколов: Освободили Владимира Поплавского ровно день в день через 6 лет после ареста. (Подарок к празднику?)
Поплавский: Психология арестанта. Вот 6 лет, снова с Голого Отока, сначала - карантин, где изоляция перед выпуском. И меня на кораблик этот, кораблик "Пурат", который нас возил туда. И порт Бакар, к вечеру уже. Уже темнеет, я не знаю город, где станция, где чего, а знал, где наша маленькая микроколония, где грузят корабли арестанты. Я пошел, стучу, а сторож мне говорит: "Что такое?" Я говорю: "Пустите переночевать (обратно в тюрьму). Не знаю я город, куда я сейчас пойду?" - "Не имею права". - "Ну, я только что, вы знаете, полчаса тому назад вышел отсюда". - "Не имею права". - "А где вокзал искать?" "Иди все по полотну, прямо и дойдешь до вокзала".
Сел в поезд, в Скопье. Впечатления. Купе, какая-то старушечка, лет 60, преподаватель литературы. И какой-то студент был. А я на верхней полке лежал и слушал разговоры. Разговор был такой литературный, то ли о Шекспире они что-то спорили, то ли что. А я слушаю, слушаю - боже, какое мелкотемье! После 6 лет борьбы за жизнь, после всего того, что ты видел, - споры о Шекспире.
Странно было.
Прибыл я в Скопье, к своим, это был ноябрь месяц уже. Новый год, меня пригласили одноклассники, компания. В частной квартире, там 2-3 девушки и 2-3 мальчика. Новый год, веселились, играли, шутили. Я выдержал где-то час, и потом вышел на балкон - и у меня слезы пошли. Слезы пошли, потому что не могу веселиться.
И это такое состояние - инерция вот этой борьбы за жизнь, тяжелой, - где-то приблизительно до года меня это все держало. Потом потихонечку начинаешь привыкать к свободной жизни после этой ежеминутной борьбы за жизнь. Слава богу, после выхода я там пробыл еще 1,5 года, и потом уже - сюда.
Соколов: А дальше была недолгая работа в Македонии и - после визита Хрущева и Булганина в Белград - отъезд в СССР.
В это время на Голом Острове, как рассказывали потом Владимиру Поплавскому, заключенным становилось все легче.
Поплавский: Мне Владо Дапчевич, который был еще год-1,5 после меня в этом лагере на Голом, говорил: "Пришло такое время, что следователи боялись нас сейчас. Нормализация отношений, и следовали, если бы ты видел, какие стали шелковые. На "Вы": "Владо, не нужно ли что-то тебе?" Они начали нас бояться. Неизвестно, как поведется политика, а вдруг Тито сблизится с Советским Союзом - и могут пересажать следователей".
И потихонечку этот лагерь выпускали. Я приехал в Советский Союз в 1956, и к этому времени - 1956-57 - последние группы уже вышли на свободу.
Соколов: В СССР Владимир Поплавский сначала жил надеждами.
Поплавский: Я знал о репрессиях в СССР, читал, но это все теоретически. И когда я приехал сюда, я думал, что имею какие-то заслуги: за Советский Союз сидел 6 лет.
А когда я приехал в Ессентуки, когда увидел, что нет семьи, где никто бы не погиб на войне или не был репрессирован, я подумал: Володя, сиди мирно, какие там у тебя заслуги?
У каждой семьи здесь есть собственные заслуги.
Соколов: Отец, Владимира, Вячеслав Поплавский, вернулся в 1959 в СССР, работал лесником в Зыряновске, на Западном Алтае, в Восточном Казахстане. Владимир Поплавский нашел работу в столичном Радиокомитете, стал переводчиком в издательстве АПН.
Сейчас мой собеседник Владимир Поплавский в какой-то мере сохраняет верность идеалам юности.
Поплавский: Если я бы жил в Западной Европе, я бы сейчас за социалистов был. Не за коммунистов, они же опозорились. За социалистов, за левых. За Шредера можно, за лейбористов в Англии. Потом я до сих пор считаю, что далеко не идеал - классический капитализм, даже посткапитализм, для решения социальных вопросов. Можно более справедливо жить, можно посмотреть скандинавский социализм, шведский. А у нас что? Это дикий капитализм! Все-таки нельзя прыгать через исторические эпохи. Вот большевики хотели прыгнуть сразу в социализм - и опозорились.
Тоже, видимо, нельзя и капитализм строить, прыгая. Наши хотят тоже прыгнуть - ничего не получается. Поэтому в таком извращенном облике этот капитализм. Он развивался 200-300 лет в Англии, в Западной Европе, постепенно копился капитал. А это безобразие просто, нахальство - грабь, кто может. И кто грабил больше всего? Партийная номенклатура. Кто сейчас у власти, посмотрите. Половина и больше - все старые. Так что у меня вот такие взгляды левые остались.
Рассказ о нашей семьей мне интересен просто потому, как идут трансформации: "белый" - отец, "красный" - сын; а потом приходится что-то где-то на середине - и отец как будто коммунизм частично принял, и сын немножко правее, чем Че Гевара, скажем, но далеко не апологет капитализма классического.
Соколов: О жизни Владимир Поплавский судит как человек, глядевший не раз в глаза смерти.
Поплавский: Зато получается потом такой заряд энергии, после, когда все пережитое осталось позади и ты уже стал нормальным человеком, что я замечал и в Москве, и в Югославии: люди, которые прошли этот Голый Оток, очень жизнерадостные. Ты видишь меня, и я бы не сказал, что я мямля какая-то, 74-ый год идет. И они были все такие. Это, видимо, все наслаждение жизнью. После всего увиденного и пройденного любая мелочь, что квартиры нет и так далее, чушь какая-то! Я всегда говорю: меня брось в лужу - я из маленькой лужи скажу, что это мне будет кухня, а это большой салон, а это спальня, и буду жить в луже.
Можно и так жить, когда каждый день тебя могли пустить сквозь строй или говорили: "Ты будешь работать на нас - или пуля в затылок":
Соколов: Рассказ Владимира Поплавского кажется важным дополнением к единственной вышедшей на русском языке книге о титовских концлагерях - это переведенный в 2001 труд Драгослава Михайловича "Голый Остров".
О временах Голого Острова Владимир Поплавский все обещает написать мемуары. Это была бы книга, видимо, уже единственного - все же он попал в югославский ГУЛАГ юным, в 18 лет, - живущего в России узника титовских концлагерей.
Соколов: Потом 3 гимназистов вывели на открытый суд в Скопье - редкий случай для системы коммунистического террора.
Поплавский: Меня, Парлича и Тоше Стефановского судили. Суд я и мои товарищи ждали 6 месяцев, хотя обычно быстрее проводили такой процесс. Почему? Видимо, долго решали, что делать с этим советским гражданином. После 6 месяцев меня оттуда берут на суд, там появляемся я, Парлич и Стефановский Тоше. А тот, которого выпустили, четвертый, Милош Лисонек, - он был свидетелем.
Соколов: А провокатор так и не появился?
Поплавский: На суде спрашивают: "У вас был оружие?" Я говорю: "Было". - "Что?" - "Пистолеты". - "Сколько?" - "3. 1 был у меня, другой был у Парлича, у папы его "ТТ" от войны остался, и он стащил. А третий был у этого - Зорана Бугоева, который, не знаю по каким причинам, здесь не присутствует ни как обвиняемый, ни как свидетель".
Все мои одноклассники, которых там было много, уже видели Зорана, что это все от Зорана, оказывается, пошло - вот эта провокация, раскрытие, все.
В суде я говорил, что я не был согласен с политикой Тито.
Оружие привезли - это не наше. "Зачем?" - "Для самообороны. Не для свержения властей".
2 раза меня спрашивали, чувствую ли я себя виновным и раскаиваюсь ли. Я говорил: "Виноват, но не раскаиваюсь". - "Как так?" - "Я знаю, что нарушил законы югославские, и поэтому виноват. Но что я их нарушил, я не раскаиваюсь". Вот такой мой ответ был.
Это на суде ничего, прошло.
Мамаша моя заядлая такая, она бурная женщина была, темпераментная. Вдруг слышу голос, мать кричит из зала: "Держись, сынок! Пусть и 20 лет тебе дадут!" Я говорю: "Ой, мама, и ты попадешь сюда". Так оно и было - и ее забрали.
Соколов: Владимир Поплавский получил 6 лет заключения. Как он считает теперь, могло быть и хуже.
Поплавский: Значит, Стефановский, Парлич и я.
Соколов: И дали 6 лет вам:
Поплавский: И 2 - по 3. Возвращаемся в эту большую камеру. "Ну, как?" - "6 лет дали". А в этой же комнате был мой же ровесник из русских, фамилия его Добровольский, по-моему, была. Мама у него сербка, а папа русский. И он за короля какую-то организацию создал: то же самое - листовки, организация. Ему 17 месяцев или 1,5 года дали. Не было уже актуально:
А тут такая махина - Советский Союз - висит над тобой.
Соколов: А вы в тот момент своих взглядов не стали менять, не было сомнений?
Поплавский: Нет, не было.
Соколов: В это же время были арестованы и отец Владимира, Вячеслав Поплавский, а в 12.1949 - и мать, Богданка Поплавская.
Поплавский: В 1948 меня арестовали, потом - маму, потом - отца. И тоже вызвали: "Репатриироваться хотите?" - "Хочу". - "Куда?" - "В Болгарию". - "Пиши заявление". Написал. Взяли.
А мать арестовали за что? Говорили: "Почему вы, когда мы арестовали вашего сына, не к нам пришли - мы же арестовали, а ходили в советское посольство, там требовать защиту?"
И 8 месяцев держали маму, но придраться не к чему - выпустили, как и отца.
Соколов: 17 лет и 7 месяцев от роду гимназист из Скопье Владимир Поплавский в 1948 попал по приговору югославского суда в Скопье сначала в обычную колонию Идрисово, а потом там же был заключен в отдельную камеру для политических с индексом "ИБ" - Информбюро, то есть для врагов Тито.
Поплавский: Идрисово - там были и политические, и уголовники вместе. Были албанцы, были ВМРО. Из русских штатских нас 3 было, потому что других наших посылали на Голый остров сразу со следствия. А военных было, вот 26 человек, которые сидели, - это были военные. Прибыл в эту колонию и поработал до конца, наверное, 1949 со всеми.
Условия бытовые ужасные. Комната - по 80, 90, 120 человек, тоже на полу. Распределено каждому - 35, 36, 37 сантиметров. На боку спишь, потом староста кричит: "Переворачиваемся!" Ну, как шпроты. Духота неимоверная. Поскорее утром хотелось на завтрак - и на улицу, во двор.
Тогда мечтал: ох, выйду на свободу когда, буду только с природой, буду жить в лесу.
Я там пробыл с середины до конца 1949. К концу 1949 начали прибывать военные, из военного гарнизона, просоветские, их не пускали никуда, и меня забрали тоже к ним. Сидели в изоляции 8 месяцев. Началась та же система, что на Голом острове: бойкот, коллектив, актив, выяснение отношений, позиции, конференции:
Соколов: То есть пытались как-то идеологически влиять, заставить признаться, что вы неправы?
Поплавский: Вот это югославам и нужно было. Это было управление, старосту вызывали - македонец, капитан какой-то бывший был. И тоже начали проводить конференции, выяснение позиций, тоже начали бойкоты, указали бойкот. Я, капитан Трайкович, 4-5 человек бойкотами были. С тобой никто не разговаривает.
Соколов: За что?
Поплавский: А потому что они, исправившиеся, изменили свою позицию, - и они не предатели, а ты нет.
Соколов: В это время СССР в борьбе с режимом Тито использовал и дело Владимира Поплавского, и он даже попал в списки советских граждан - жертв, как в ООН говорил Вышинский, "преступной клики Тито-Ранковича".
Поплавский: Ой, шум такой! "Белая книга" была югославская, ноты отсюда: арестовывают советских граждан в Югославии, проклятая клика Тито-Ранкович репрессирует советских граждан! Была нота отсюда, и вы знаете, что ответили: "Ради бога, всех советских граждан забирайте и верните наших детей". Тут были в детдомах дети погибших партизан, коммунистов.
Соколов: В Советском Союзе?
Поплавский: Да. И сказали: "Давайте наших детей - забирайте ваших граждан". И советские замолчали. Эта была пропаганда.
Соколов: Владимира Поплавского в колонии Идрисово снова вызвали на допрос сотрудники УДБ.
Поплавский: 2 были из следственных органов, и тоже был такой вопрос: "Виноват? Раскаиваешься? Или ты будешь работать на нашу партию, на нашу страна, или тебя не будет - выбирай. Ничего нам это не стоит, попытка бегства - получил пулю, и все. Сейчас сиди и через 3-4 дня приходи и скажи ответ". Что делать? Я говорю Трайковичу: "Трайкович, что делать? Действительно ведь кокнут". Он говорит: "Володя, трудная ситуация. Но сам не ходи. Если нужно, пусть они зовут. Ты сиди". Я не пошел, и меня уже не вызывали.
Соколов: Родителей Владимира Поплавского все же выпустили из тюрьмы, но выселили из дома. Из колонии нераскаявшихся коминформовцев постепенно стали вывозить куда-то на юг:
Поплавский: Началось в середине 1950. Вдруг приходят из управления: "Кого прочитаем - собирать вещи и выходить в коридор". Читали, читали, читали, остался я и человек еще 7-8. По какому принципу - непонятно, из военных тоже остались, и я остался, других забрали. Мы говорим: "Куда их отвезли, черт их разберет. Может, выпустят". Потому что уже первую группу с Голого Отока в 1950 или в 1949 встречали на Северной Адриатике пароход, с цветами - поправившиеся бывшие сталинские элементы.
Соколов: Перевоспитавшиеся.
Поплавский: По всей стране 2 корабля таких встречали, а потом отказались от этого. И мы думали: может быть, и этих выпустят? А нас за что тогда? Ну, бойкотированные тоже одни остались, другие уехали, не поймешь что. А потом - 02.1951, уже и за нами тоже пришли, вещи собирать.
Соколов: И вот - вагоны, дорога на Юг и Голый Остров - Голый Оток. Переезд. Прогон через строй.
Поплавский: Самый гадкий год был - 1950-51. Вот моя группа, седьмая, - единственная, которая была прогнана сквозь весь строй в 3000 человек. Восьмую уже "принимали" только человек 100, которые их били.
Соколов: Прием в "члены коллектива" на Голом Острове. Здесь было 3 категории зэков.
Поплавский: 3 ранга - "бойкот", "член коллектива", "член актива".
Соколов: Как молодого Владимира Поплавского члены коллектива выслушали и приняли в свои ряды. Без бойкота и проработки.
Поплавский: Конференция - там я объяснял. Через 10 дней, ну, пока пропустят, прибыло там в барак 15 новых, и каждый вечер по 1 - 15 новых пройдет. Я рассказывал, была конференция, я все говорил: так и так, мы организовали группу, потом меня судили, потом я был там, работал, потом на кирпичном заводе: Ну, стоит парень, 20 лет. Решили, староста говорит: "Я думаю, можно его в коллектив. Как вы думаете?" - "Ну, можно, можно! Пусть идет". И в коллектив приняли. А потом тоже в актив принимали, и тоже я ходил к следователю.
Некоторые говорят, пишут мемуары, кто там был, что на Голом Отоке были провокаторы, все боролись, были такие герои. Какие там герои?! Ни одного я там не видел, кроме 1, действительно, героя - Владимира Дапчевича, брата Пеко Дапчевича, известного югославского революционера. Вот он был неумолим, его гнали, физическое давление было, но и считались - как-никак Пеко рядом с Тито. (А Каганович дал брату пистолет...) А другие все это: Там невозможно было быть героем - или тебя не будет, убьют. Будут бить, когда совсем плохо - подлечат, и опять бить. Все время так.
Соколов: Владимиру Поплавскому повезло. Если коллектив ответы не удовлетворяли, на допрашиваемого сыпались новые вопросы и угрозы, с дикими криками люди набрасывались на несчастного, его били, пропускали сквозь строй, что нередко приводило к смерти - пишет в своей книге Драгослав Михайлович. Бойкот - это означало, что зэк лишался всех прав. С ним не разговаривали, его ставили на самые опасные работы. Таких называли "Бандой", заставляли на груди носить плакаты: "Вражеский прислужник", "Предатель", "Сталинист", "Моральное ничтожество".
Поплавский: Человек может быть зверь, а может быть и святой. Звереет человек. Уже привыкаешь и к крови, ко всему. Неделю как мы прибыли - и тоже лупили все.
Потом, когда политконференция была, давали объяснения - и по ходу дела несколько раз могли тебя выгнать на улицу и тоже бить.
1, я помню, экономиста из Загреба избивали. За что его отлупили, не знаю. Лежал. Строй. Ногами бьют человека, я вижу, абсолютно без сознания. Абсолютно не соображают ничего люди, ногами, кулаками, лицо - месиво: Кто? Арестанты же сами.
Соколов: В центре Голого острова был спецбарак - для высокопоставленных оппозиционеров - членов ЦК, генералов:
Поплавский: Верхушечные эти политические фигуры - там и военные атташе, генерал Полянец тоже там был. Они были на этом Голом Отоке. У нас был общий лагерь, бараки. Это остров был 3 на 4 км. С другой стороны острова был женский лагерь - все об этом молчали, но знали, что там женщины. А наверху был объект 101 так называемый. Потом уже Владо Дапчевич рассказывал, он был в этом объекте, что это был котлован 6 или 10 соток, в камне выдолблен, метра 3-4 глубиной - и там барак, арестанты, спускаешься по лесенке туда. И весь этот котлован был заминирован. В случае чего, если советская армия ворвется в Югославию, - бум, и нет ни этого барака, ни этих 20-25 человек объекта 101. Там сидели, я знаю, Владимир Дапчевич, был Полянец, вот этот вот военный атташе, был Жигич (или Жижич), военный прокурор югославской армии, ну, такие вот верхушечные оппозиционеры, Брыкич, по-моему, там был. Эта верхушка сидела в этом котловане, заминированном.
Соколов: Об удачных побегах с Голого Острова Владимир Поплавский не слышал.
Поплавский: На Голом Отоке - пытались. Голый Остров находился в 1,5-2 км от соседнего острова Раб и км 3 от берега. Мы же там были практически свободны, потому что никого практически на острове, кроме нас, не было. В каменоломне работали всегда под контролем бригадиров.
Был 1 случай такой или 2 - считают, а двоих нет. И на следующий день или через день сказали, что двое дураков спрятались где-то в складских помещениях, попытались на лодке перейти. Там же патрульный катер все время вокруг ходил, вокруг острова, и днем, и ночью. И их поймали.
Я тоже видел потом - хороший парень был, из военных тоже, лейтенант, работал сапером, и еще второй. Как начали взрывать скалу, они убежали - 1 в 1 сторону, другой в другой сторону. Говорят, поймали и убили. Еще другой, говорят, добрался до Раба, но там местное население его выдало. Это не сибирская тайга, где можно, если тебя медведи не съедят, как-то добраться до железной дороги. Там - море вокруг.
Соколов: Интересно, что для разоблачения сталинской версии коммунизма коммунисты титовские использовали мемуары попавших в СССР на Лубянку и в ГУЛАГ антикоммунистов и бывших коммунистов.
Например, мемуары немецкой коммунистки Маргарет Бубер-Нейман.
Поплавский: Я помню, у нас на Голом Отоке радиофицированные все бараки были. И читали книгу Маргариты Бумер-Нейман, жены немецкого коммуниста, члена Политбюро ГКП даже, по-моему, которая бежала от Гитлера в Советский Союз. И здесь их, как миленьких, арестовали, когда начались чистки, Маргариту Нейман и ее мужа, она его так больше и не видела. Несколько раз лично Вышинский с ней разговаривал, и отправили ее в Сибирь, в лагеря. Книга называлась "В плену у Гитлера и Сталина".
И вот эта книга была напечатана в Югославии, нам читали это по радио там, мы все слушали тихо и внутри смеялись - нам бы такие курортные условия. (Что ж титовцы не нашли чего-нибудь пострашнее? Хотя Солженицын тогда ещё не печатался)
Что там было? Были вши, были клопы, ужасное питание. Трупы зимой штабелями во дворе лежали, а весной их хоронили.
Голый Оток - это другая история. На Голом Отоке что было - не давали умереть. Огромное физическое и психическое давление. Это я молодой такой, тем более я пришел на Голый Оток, уже будучи в общей колонии. А у других головы все, уши отбиты - испорчены, все это деформировано. Все было.
И говорили: "Нам бы такую смерть". Там были попытки, люди бросались в каменоломни. Ничего - возьмут, вылечат и такое тебе потом устроят! Троих прикрепят к тебе, они будут днем и ночью сидеть с тобой, чтобы ты глупости не делал, и будут тебя так гнать на работу, и каждый вечер пропускать сквозь строй, барачный строй. Когда приезжаешь - там общество в 3000 человек пропускает тебя, и получаешь 3000 ударов.
Надо иметь силу воли. 1 заключенный нашего барака разрезал себе вены крышкой от консервной банки. Это какую надо силу воли иметь - пилить этой крышкой. Вот такая рана! Я сам ее видел. Спасли. Но потом - бойкот, изоляция месяцев 6, не дай Бог что было.
Соколов: Бесконечное мучение жизни на Голом Острове заключенным титовского ГУЛАГа казалось страшнее угрозы смерти в сталинской Воркуте или на Колыме. Условия в 1951 здесь были ничем не лучше лагерей нацистских.
Поплавский: А когда прибыл на Голый в 1951, воды почти не давали пить - там не было, завозная была цистерна. Потом появился тиф. О, что было! Борьба против врага - это борьба против вшей. Средств-то нет.
Я тогда впервые в жизни видел коллективный туалет (это в России есть, а в Европе-то нет): длинный - и ямы, ямы, ямы, все сидят строем. Идешь, снимаешь штаны, простите, бить вшей невозможно, вот так сделаешь - и ползают полным-полно.
Где-то раз в 15-20 дней там были так называемые парильные: забирали все вещи, голый оденешься в одеяло, накинешь, а вещи при высокой температуре там обрабатывались. Бесполезно - вернут, а через 10 дней они опять размножатся.
И вдруг в 1952 тиф появился. О, начали люди умирать. И призадумались: весь лагерь, не дай бог, помрет.
И тогда сказали: на работу никто не идет, кранты, все бараки отмечены белой линией, докуда можно ходить.
С утра до вечера борьба против вшей. Кто не борется против вшей, тот враг народа, - будет бойкот, будет сквозь строй.
А чем бороться, когда даже порошка не давали? Кто как может.
И знаешь, средство было такое: снимаешь штаны, с голой, извините, задницей, другие бумагой тебя жгут, ты подпрыгиваешь, а здесь трещит - тык-тык, вши, вши, вши.
А то люди были... Ну, это трудно описать. Я по природе худой, да еще у меня закалка была тюремная, я работал там, похудел, конечно. Но люди-то, которым 45-50 лет, да и 35 лет, которые после следствия, ослабшие, ноги ходят плохо, питание ужасное - это живые скелеты. И я удивлялся, что может быть скелет, а на него накинута кожа. Вот все висит - руки, ноги, все. Или ноги опухшие. Утром давали кофе, ну, суррогат кофе ржаного и кусок мамалыги кукурузной. На обед - какую-то жидкость, не знаю что, вечером - то же самое. Ну, хлеба грамм 200 на обед и 200 - на ужин. Утром, по-моему, не давали.
Соколов: А посылки не разрешалось туда передавать?
Поплавский: Никаких.
Михаил Соколов: Лишь с переводом части лагеря на материк, в Биляч, а потом и после смерти Сталина условия заключения улучшились и в титовской Югославии.
Поплавский: Улучшили питание, потом и порошки ДДТ появились. Лагерь переместили. Штатских послали в военные лагеря, а военных, куда перебросили и меня, в Биляч, в Герцеговине, недалеко от Дубровника.
Вот тогда разрешили посылки раз в месяц, свидания разрешили, начали режим нормализовывать.
Видели, что люди умирают, люди выходят искалеченные, надо что-то делать, Ранкович лично 2 раза приезжал на этот остров. Это 1953 я был уже в Биляче, а 1954 - я был снова на Голом Отоке, но уже меньше года мне оставалось. Штатских потихонечку выпускали уже, это уже 1954 был. Военных еще держат довольно много здесь, они же через суд шли.
На острове был ремонт кораблей, еще чего-то, лесопилки - лесов там не было, голый камень, но с берега, с Хорватии тащили бревна, пилили. Видимо, решили Биляч освободить, как было там военное училище, так и сделать, и обратно - на Голый Оток.
И я там увидел опять Голый Оток, на котором я пробыл 1951. Потом 2 года я гулял по Билячу, был и другой остров, и опять в 1954 прибыл на Голый. Бараки там достроили - было 17, стало 24. Но режим уже другой был. Строя уже не было.
Соколов: Югославские лагеря не были аналогом сталинских. Во времена Ягоды в СССР главным был труд, и иным каторжникам Беломорканала или канала "Москва-Волга" можно было даже заработать досрочное освобождение ударничеством, получив зачеты. В ежовские и ранние бериевские времена ГУЛАГ был скорее системой массового уничтожения через убойный труд. Потом, в поздние сталинские, все вернулось к бесконечной каторге без перспектив выход на свободу. В СССР - после приговора - не было главной целью, не убив, раздавить личность и обеспечить ее полную лояльность в будущем.
А югославский лагерь в системе министра Госбезопасности Ранковича как раз ставил своей задачу через самокритику, идеологическое перевоспитание и соучастие во взаимном насилии всех лагерников добиться того, чтобы при выходе на свободу отклонившийся доселе от генеральной линии оппозиционер был до конца дней своих покорен и лоялен властям.
Поплавский: Потом, когда выпускали с Голого, начиналась вербовка. Были случаи такие, когда человек выходит, а через 2 дня опять возвращают обратно: тебя выпустили, пришел в другое место, а к тебе пришли и опять забрали - опять Голый Оток. Обыкновенно они подгоняли, чтобы ты уже в активе был, когда выходишь. Вот там уже изменился, поправился - хочешь не хочешь, но будешь "стучать". Все это знали. Меня выручало советское гражданство, я говорил: "Знаете, я от этого гражданства отказываться не хочу, потому что если я откажусь, меня заберут в армию, если я югославское гражданство приму. А мне надо закончить 2 класса - 7-ой и 8-ой - гимназии (то есть 11-ый и 12-ый). Поэтому я задерживаю гражданство пока". - "Но вы нам будете помогать?" - "Да-да-да, обязательно, конечно..."
Соколов: Голый Остров - это бесконечный каторжный труд, бесконечные кампании зачистки мозгов. Запад, которому выгоден был конфликт Тито-Сталин, не видел ни лагерей с контрреволюционерами, ни спецобъектов со сталинистами. Как-то Голый Остров посетили французские социалисты.
Поплавский: Где же были эти гуманитарные организации, Запад, когда на Голом Отоке все это творилось? Однажды приехала комиссия.
Как это выглядело? Всех загнали за проволоку, в лагерь основной, оставили человек 50 - мастерские и, по-моему, их в женский лагерь повели. Основная масса-то совсем с другого конца, в дальних бараках сидит. Им показали только мастерские, 50 человек нормальных, которые уже выходили на свободу, и все. Они посмотрели и сказали: все хорошо, гуманно. А это были все собраны туда: "Сегодня не будет работы, сидите все". Вот так комиссия французских социалистов и была там, на Голом Отоке.
Соколов: Самого Владимира Поплавского выручил и декларативный (???) югославский федерализм: каждый зэк числился за операми госбезопасности той республики, в которой его схватили. Македонский представитель УДБ оказался знакомым родителей и мужем дальней родственницы матери. Этот следователь дал Володе легкую работу.
Поплавский: Мы проходили, а он стоит. "Откуда?!" - "Из Македонии". - "Македонец? А, давай..." Прошли. А потом, наверное, сказал, что, да, я ошибался. Слава богу, что следователь македонский оказался мужем приятельницы, и жили мы в Скопье напротив. Первый хороший человек. Он говорит: "Знаешь, мы знакомы с твоей мамой. Такую знаешь - Навенька?" - "Знаю". - "Вот я ее муж. Может, в столовую пойдешь работать, на кухню?"
И он меня на кухню отправил, а там уже можно было есть, сколько хочешь. И мне повезло на этом Голом Отоке, я там работал 1 время на каменоломне, потом уже я отправился на кухню.
Потом, когда уже в Дубровнике разгружали корабли, мы разгружали корабли с желтым сахаром, американским на Голом Острове, и везде было на сербском языке: "Помощь югославскому народу от Америки". Оборудование какое-то в лагере, еще что-то.
Соколов: Все заключенные были под перманентным следствием, их водили на допросы, требовали признаний и покаяния. Но могло скостить или увеличить сроки. Русские эмигранты - заключенные на Голом Острове - не были исключением.
Русские там сидели, на Голом Острове?
Поплавский: Сидели. Немного, но большое количество эмигрантов там же было. Яков Прокопенко был, он с военными был, он тоже военный. Саша Лебедев, он в Москве потом был. Саша Лебедев и его друг - они где-то в Воеводине жили и попытались переплыть Дунай и куда-то в Румынию или Венгрию уйти в 1948-49. Вот их поймали. Уже студентами, по-моему, их взяли.
И потом, когда освобождали очередную группу на Голом Отоке, как раз этот Саша Лебедев был, а я знал по виду просто, что он русский, но так никогда мы не вступали в контакт, и опасно, вообще-то, всякое контактирование. И он был в списке на амнистию, то есть его выпускают, и вдруг в последний момент прочитали список, 100 с чем-то человек, а 20 человек осталось. Я спрашиваю: "Кто это?" - "Саша Лебедев, русский, он остался".
А меня вызывали: "Русский?" - "Да". - "Гражданство советское?" - "Да". - "Ну, ничего, молодой, посидит еще". И все, так и до конца. Полдня лишних отсидел: утром арестовали, а к обеду я только вышел.
Соколов: Освободили Владимира Поплавского ровно день в день через 6 лет после ареста. (Подарок к празднику?)
Поплавский: Психология арестанта. Вот 6 лет, снова с Голого Отока, сначала - карантин, где изоляция перед выпуском. И меня на кораблик этот, кораблик "Пурат", который нас возил туда. И порт Бакар, к вечеру уже. Уже темнеет, я не знаю город, где станция, где чего, а знал, где наша маленькая микроколония, где грузят корабли арестанты. Я пошел, стучу, а сторож мне говорит: "Что такое?" Я говорю: "Пустите переночевать (обратно в тюрьму). Не знаю я город, куда я сейчас пойду?" - "Не имею права". - "Ну, я только что, вы знаете, полчаса тому назад вышел отсюда". - "Не имею права". - "А где вокзал искать?" "Иди все по полотну, прямо и дойдешь до вокзала".
Сел в поезд, в Скопье. Впечатления. Купе, какая-то старушечка, лет 60, преподаватель литературы. И какой-то студент был. А я на верхней полке лежал и слушал разговоры. Разговор был такой литературный, то ли о Шекспире они что-то спорили, то ли что. А я слушаю, слушаю - боже, какое мелкотемье! После 6 лет борьбы за жизнь, после всего того, что ты видел, - споры о Шекспире.
Странно было.
Прибыл я в Скопье, к своим, это был ноябрь месяц уже. Новый год, меня пригласили одноклассники, компания. В частной квартире, там 2-3 девушки и 2-3 мальчика. Новый год, веселились, играли, шутили. Я выдержал где-то час, и потом вышел на балкон - и у меня слезы пошли. Слезы пошли, потому что не могу веселиться.
И это такое состояние - инерция вот этой борьбы за жизнь, тяжелой, - где-то приблизительно до года меня это все держало. Потом потихонечку начинаешь привыкать к свободной жизни после этой ежеминутной борьбы за жизнь. Слава богу, после выхода я там пробыл еще 1,5 года, и потом уже - сюда.
Соколов: А дальше была недолгая работа в Македонии и - после визита Хрущева и Булганина в Белград - отъезд в СССР.
В это время на Голом Острове, как рассказывали потом Владимиру Поплавскому, заключенным становилось все легче.
Поплавский: Мне Владо Дапчевич, который был еще год-1,5 после меня в этом лагере на Голом, говорил: "Пришло такое время, что следователи боялись нас сейчас. Нормализация отношений, и следовали, если бы ты видел, какие стали шелковые. На "Вы": "Владо, не нужно ли что-то тебе?" Они начали нас бояться. Неизвестно, как поведется политика, а вдруг Тито сблизится с Советским Союзом - и могут пересажать следователей".
И потихонечку этот лагерь выпускали. Я приехал в Советский Союз в 1956, и к этому времени - 1956-57 - последние группы уже вышли на свободу.
Соколов: В СССР Владимир Поплавский сначала жил надеждами.
Поплавский: Я знал о репрессиях в СССР, читал, но это все теоретически. И когда я приехал сюда, я думал, что имею какие-то заслуги: за Советский Союз сидел 6 лет.
А когда я приехал в Ессентуки, когда увидел, что нет семьи, где никто бы не погиб на войне или не был репрессирован, я подумал: Володя, сиди мирно, какие там у тебя заслуги?
У каждой семьи здесь есть собственные заслуги.
Соколов: Отец, Владимира, Вячеслав Поплавский, вернулся в 1959 в СССР, работал лесником в Зыряновске, на Западном Алтае, в Восточном Казахстане. Владимир Поплавский нашел работу в столичном Радиокомитете, стал переводчиком в издательстве АПН.
Сейчас мой собеседник Владимир Поплавский в какой-то мере сохраняет верность идеалам юности.
Поплавский: Если я бы жил в Западной Европе, я бы сейчас за социалистов был. Не за коммунистов, они же опозорились. За социалистов, за левых. За Шредера можно, за лейбористов в Англии. Потом я до сих пор считаю, что далеко не идеал - классический капитализм, даже посткапитализм, для решения социальных вопросов. Можно более справедливо жить, можно посмотреть скандинавский социализм, шведский. А у нас что? Это дикий капитализм! Все-таки нельзя прыгать через исторические эпохи. Вот большевики хотели прыгнуть сразу в социализм - и опозорились.
Тоже, видимо, нельзя и капитализм строить, прыгая. Наши хотят тоже прыгнуть - ничего не получается. Поэтому в таком извращенном облике этот капитализм. Он развивался 200-300 лет в Англии, в Западной Европе, постепенно копился капитал. А это безобразие просто, нахальство - грабь, кто может. И кто грабил больше всего? Партийная номенклатура. Кто сейчас у власти, посмотрите. Половина и больше - все старые. Так что у меня вот такие взгляды левые остались.
Рассказ о нашей семьей мне интересен просто потому, как идут трансформации: "белый" - отец, "красный" - сын; а потом приходится что-то где-то на середине - и отец как будто коммунизм частично принял, и сын немножко правее, чем Че Гевара, скажем, но далеко не апологет капитализма классического.
Соколов: О жизни Владимир Поплавский судит как человек, глядевший не раз в глаза смерти.
Поплавский: Зато получается потом такой заряд энергии, после, когда все пережитое осталось позади и ты уже стал нормальным человеком, что я замечал и в Москве, и в Югославии: люди, которые прошли этот Голый Оток, очень жизнерадостные. Ты видишь меня, и я бы не сказал, что я мямля какая-то, 74-ый год идет. И они были все такие. Это, видимо, все наслаждение жизнью. После всего увиденного и пройденного любая мелочь, что квартиры нет и так далее, чушь какая-то! Я всегда говорю: меня брось в лужу - я из маленькой лужи скажу, что это мне будет кухня, а это большой салон, а это спальня, и буду жить в луже.
Можно и так жить, когда каждый день тебя могли пустить сквозь строй или говорили: "Ты будешь работать на нас - или пуля в затылок":
Соколов: Рассказ Владимира Поплавского кажется важным дополнением к единственной вышедшей на русском языке книге о титовских концлагерях - это переведенный в 2001 труд Драгослава Михайловича "Голый Остров".
О временах Голого Острова Владимир Поплавский все обещает написать мемуары. Это была бы книга, видимо, уже единственного - все же он попал в югославский ГУЛАГ юным, в 18 лет, - живущего в России узника титовских концлагерей.
